Стихи из старой тетради (часть 2)

 

Стихи из старой тетради

(часть 2)

       В общем-то я не могу сказать, что все было так уж плохо в университете - было много смеха и веселья, совместные походы в кино и песни под гитару в колхозе, куда нас посылали на уборку урожая. И была спецгруппа по художественной гимнастике, где я с таким удовольствием прыгала с мячом или лентой, разглядывая себя в больших зеркалах на стене. Там я была одной из лучших, хотя гимнастикой до этого занималась только у себя дома во дворе. Жаль, что того же нельзя было сказать о моих успехах в физике и высшей математике.

       Но как бы там ни было, а самым любимым был, конечно, День физики или ДФ, как мы его называли. Только подумать, в течение двух дней - никаких занятий и все коридоры увешаны забавными карикатурами, некоторые из которых я сама рисовала. Помню с каким рвением мы кидались занимать места в актовом зале где проводился КВН, в котором участвовали не только наши ребята, но и гости из Москвы или Еревана. На следующий день гвоздем программы была прессконференция преподавателей. Записки с каверзными вопросами передавались прямо из зала. Ну, и смеялись же мы, слушая как приходилось выкручиваться нашим доцентам и профессорам.

     Во время подготовки к ДФ я и пересеклась в первый раз со своим будущим мужем. Мы с ним рисовали плакаты на кусках ватмана, расстеленных прямо на полу в коридоре. Резинка у нас была одна на двоих, так что мы ее то и дело передавали друг другу, практически не переговариваясь и целиком сосредоточившись на своей работе. А потом и вовсе разошлись в разные стороны, даже не взглянув друг на друга. Кто бы мог предсказать тогда, что впереди нас ожидают 20 лет нестабильных и часто мучительных отношений, которые закончатся не менее мучительным разрывом. А плакат у меня тогда получился удачным. На нем был изображен памятник с крыльями, улетающий вместе с постаментом. Видно надоело бедняге стоять на одном месте. И хотя я только скопировала эту карикатуру, а все-таки мне было приятно видеть как у моего плаката останавливаются и смеются. Все же хоть в чем-то я добилась успеха.

       Потом как-то незаметно вся эта студенческая вольница сошла на нет. Думаю где-то наверху решили прикрутить гайки. Я была рада, конечно, когда запретили курить в коридорах. Но они не остановились на этом. Потом они убрали скамейки перед главным корпусом, где студенты обычно собирались веселыми стайками, возбужденно обсуждая свои проблемы. А дальше еще хуже: День физики свели к одному дню и перенесли на выходные, чтобы ни-ни — никакой тебе отмены занятий. И это уже было совсем не то. Гости из других городов почему-то перестали приезжать, хотя возможно их просто стало меньше, и поэтому они больше не участвовали в нашем КВН. Ну, а я не ощущала былого задора еще и потому, что стала старше. Просто смешно теперь вспоминать какой старой я себя вдруг почувствовала в свои 22 года. Тогда-то и родилось пронзительное четверостишие «5-му курсу»:

О наших трудов и мучений венец!

Не зря нас терзает кручина.

Ты нашей учебы унылый конец

И юности нашей кончина.

       Действительно, очень грустно. К тому же 5-й курс был первым годом моего замужества и мучительным становлением наших семейных отношений. Почему я всегда убегала и пряталась от своих ухажеров, а тут вдруг спасовала? Думаю, что одной из главных причин (кроме физического магнетизма, конечно) было то, что преподаватели говорили, что у этого парня светлая голова. Физика, опять эта чертова физика, которая мне самой была не по зубам!

       В то время мальчики не торопились жениться, даже если это было в их интересах. Это и привело к тому, под нажимом моих родителей мне пришлось переступить через свою гордость и потребовать штампик в паспорте. Вот и вышло, что всю оставшуюся совместную жизнь я не могла простить моему мужу, что он «не хотел жениться», а он — мне, что я «заставила его это сделать». И это было особенно глупо, так как ему нужно было жениться на одесситке, чтобы получить прописку и поступить в очную аспирантуру. Думаю ему об этом часто напоминали, и это только усиливало его отвращение к женитьбе.

       Так что весь 4-й курс прошел у нас в баталиях, когда он делал вид, что не понимает почему родители устраивают мне «вырванные годы», а я не заговаривала о женитьбе потому, что была воспитана на русской литературе, и там очень убедительно было показано, что любящий мужчина всегда добивается руки и сердца своей дамы, часто со слезами на глазах. А тут плакать приходилось в основном мне.

       Понятно, что Светка не одобряла таких отношений, когда я то плачу, а то отправляюсь бродить со своим любимым по окутанным туманом одесским улицам. И это когда надо готовиться к экзаменам! Накануне нашей свадьбы подруге приснился нехороший сон: я была вся в белом, а она все бегала за мной и отговаривала от этого неразумного шага. Хотя никакого белого платья у меня и не было, всего лишь коротенькое платьице в светлых тонах и белые босоножки. Да, и торжеств тоже не было — просто заказали стол на 12 мест в лучшем ресторане города. Еда была отличная, мы много смеялись и кричали друг другу «горько!», потому что за столом сидели только парочки. Настоящая студенческая свадьба. Уходя, мы стащили два бокала и разбили их «на счастье», сбросив с ажурного мостика, что был неподалеку от высоченного Тещиного моста. Но у меня от этой веселой пирушки остался неуловимый привкус горечи, как будто мы с моим мужем так и не получили друг от друга того, чего мы оба ожидали.

       «Не знаю как там у вас сложится, но с ним ты точно не соскучишься», - сказала мне моя однокурсница Рая. И, действительно, не это ли поддерживало наш брак еще 18 лет, когда короткие промежутки идиллии непредсказуемо сменялись долгими периодами отчуждения и депрессии? И не это ли я всегда искала в жизни — непредсказуемость и новизну ощущений? Так что чего уж теперь жаловаться.

Я к перемене настроений

Твоих привыкнуть не могу.

Она внезапно наступает,

Как я ее ни стерегу.

       Так начиналось одно из моих стихотворений, посвященных мужу. Если судить по тому, как лихо я здесь закрутила строки, то это не совсем стихотворение. Но если по сути, то так оно всегда и было у нас. Как я ни следила за переменами настроений моего мужа, а его внезапная и необъяснимая угрюмость всегда заставала меня врасплох и надолго выбивала почву у меня из-под ног. Прошло немало лет прежде чем я научилась не поддаваться этим эмоциональным перепадам и не впадать из-за них в глубокое уныние.

       Когда же наступала наша светлая полоса, то каждый раз мне казалось, что, наконец-то, мы достигли долгожданной гармонии, и по-другому у нас уже не будет. В это так просто было верить, когда, усадив наших малышей на багажники велосипедов, мы устремлялись в поля или к лиману навстречу весне и солнцу. Или когда, взвалив рюкзаки на плечи, топали босиком вдоль морского побережья. И как легко рождалась хрупкая иллюзия полного взаимопонимания, когда муж самозабвенно бренчал на гитаре у нас на кухне, пока я вертелась у плиты. Помню как он то и дело бросал на меня быстрый взгляд, ожидая одобрения после особенно сложного гитарного перебора. Разве не казалось тогда, что мы понимаем друг друга без слов?

Когда твоя гитара нежно плачет

И фонарей струится лунный свет,

Мне кажется, что звуки тихо скачут

По нотам навсегда ушедших лет.

       Я написала эти строки через три месяца после нашей студенческой свадьбы. «Still my guitar gently weeps...» стоит у меня эпиграфом к этому четверостишию. Это была одна из моих любимых песен у «Битлз», но обращалась я не к Полу Маккартни, а к моему мужу, большому его поклоннику. Муж уже тогда неплохо владел английским и часто исполнял нам песни «Битлз» по вечерам, перемежая их песнями русских бардов. Если такой концерт совпадал с отключением света, то было как-то по-особому уютно сидеть с детьми на диване и тихо подпевать папе при мерцающем свете свечи. Кто бы мог предвидеть тогда, что уже не за горами то время, когда мы с мужем будем расходиться в течение бесконечного и мучительного года, и я вдруг возненавижу «Битлз» и не смогу их больше слушать.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

(с) Анна Шевченко

Стихи из старой тетради (часть 1)

Стихи из старой тетради (часть 1)

Стихи из старой тетради

(часть 1)

       Листая пожелтевшие страницы своей старой тетради, я неожиданно поняла, что некоторые стихи там по-прежнему мне нравятся. Конечно, далеко не всегда у меня хватало терпения подбирать рифмы, и все же, несмотря на их сомнительные литературные достоинства, они довольно точно передают то, чем мы со Светкой тогда жили. Обычно я посвящала подругам шутливые стихи с предсказаниями скорого замужества или будущей карьеры. И только стихи, посвященные Светке, звучат по-настоящему искренне и серьезно. Даже странно, что мы с ней продружили так долго. Мы были такие разные. Светка - невысокая, кругленькая шатенка и примерная студентка, я - чуть повыше и с фигурой подростка. Зато я была натуральная блондинка, чем очень гордилась. Впрочем, только этим я и могла гордиться в то время.

       Единственное, что только и было у нас общего — это зеленый цвет глаз и любовь к физике. Вот эта-то любовь к физике да еще к научной фантастике меня и подвела. Казалось невероятно заманчивым сидеть с умным видом за пультом космического корабля и следить за циферблатами мудреных приборов. Но жизнь оказалась намного прозаичнее. В моей поселковой школе я была умненькой девочкой, которая легко справлялась и с физикой, и с математикой. В университете же я с шумом и свистом грохнулась с небес на грешную землю. Моя хваленая память оказалась бессильной перед длиннющими многоэтажными формулами. Они просто не хотели укладываться у меня в голове, и первые два курса пронеслись мимо меня как два скорых поезда, призывно мигая огнями и оставляя меня на платформе в состоянии шока и с осознанием, что я опять почти ничего не поняла и не усвоила. 

       Если честно, то первых два года я все ждала, что меня отчислят за неуспеваемость. Но каким-то чудом у меня за это время была только одна переэкзаменовка, и я продолжала получать свои жиденькие троечки по всем базовым предметам. Уж и не знаю почему: то ли белокурая инфантильная девочка вызывала жалость своим несчастным видом, то ли причина была в том, что я посещала все лекции и исправно вела конспекты.

       И все это нелегкое для меня время Светка была рядом, подталкивая меня локтем и нашептывая мне на ухо, чтобы я не дурила, что на самом деле у меня хорошая голова, и что нужно только немного поднапрячься. Конечно же, мне было трудно соревноваться с ребятами из физико-математических школ, которым так нравилось небрежно перебивать преподавателя и задавать ему умные вопросы. И это в то время, когда я лихорадочно строчила у себя в тетради, пытаясь записать как можно больше. Ну, а потом, кто знает, может и разберусь, что там и к чему.

       Светка уверяла меня, что и ей пришлось пережить такой же шок, когда после своей глухой молдавской деревни она начала учиться в 6-м классе городской школы в Белгороде-Днестровском. В своей деревне она тоже хорошо училась, более того — принадлежала к элите. Ее родители преподавали в школе, а потом и того больше — ее отца назначили председателем колхоза. Конечно, жизнь у них была не та, что в городе.

       Учась в университете, Светка всегда уезжала к родителям в деревню на летние каникулы и обязательно писала мне письма оттуда. В одном из них я недавно отыскала поразительно точное описание сельской идиллии:

       «Здесь у нас такая тишина, что просто не верится, что может быть так тихо. Когда я приехала, то вначале казалось, что уши заложены плотным слоем ваты. Вокруг зелень, все буквально потонуло в этой зелени. Я не вылажу из малинника, то рву вишни, спелые, сочные, какие-то упругие и очень сладкие. Утром воздух чист «как поцелуй ребенка» (почти как у Лермонтова)».

       Счастливица Светка — сама я только раз пробовала такие вишни, хоть наш поселок в то время тоже утопал в садах. А когда я училась еще в начальной школе, то про наш воздух тоже не раз говорили, что им дышишь и не надышишься. Ну почти как в деревне. Совсем не то, что сейчас, когда гаражи заменили лесопосадки, а по дорогам проносятся нескончаемые потоки автомобилей.

       Но была, конечно, и другая сторона деревенской жизни, о которой Света если и упоминала, то неохотно и как-то вскользь. Например, электричество в их деревню провели только когда она была уже в 3-м классе. Но и после этого они частенько неделями сидели без света, дожидаясь пока починят очередную неисправность. А сколько вечеров они провели, луща кукурузу всей семьей. И сколько грязи ей пришлось перемесить своими резиновыми сапожками, добираясь до школы по размокшей дороге!

       Много лет спустя, когда нам было хрошо за 50, Света как-то рассказала мне, что самым ярким впечатлением тех лет стало для нее празднование Нового года в соседнем городке, куда она поехала как лучшая ученица. Она призналась, что ей до сих пор снится тот зал - гирлянды на стенах, елка с искрящимися игрушками и дождиком, и девочки в нарядных платьях с пышными юбками. И каждый раз она испытывает все то же чувство: она стоит на пороге в своем простом неказистом платьице, глядя на всю эту красоту, и ей хочется поскорее забиться в угол, пока никто ее не заметил.

       Наверное поэтому Светка не слишком огорчилась, когда разразилась холера, и ей пришлось остаться у бабушки в Белгороде из-за карантина. Городок был, правда, небольшой, но зато в класс она попала математический. Вот тогда-то она и узнала чего стоили ее деревенские пятерки. В отличие от меня, Светка не подняла лапки кверху, а напротив засучила рукава и долгие часы проводила, сгорбившись над учебниками. Лучшая подруга Танька и ее мама всегда охотно ей помогали. Но если бы не ее собственное упорство, разве стала бы она одной из лучших учениц в классе?

       «Да,да», - отвечала я каждый раз, когда подруга напоминала мне о своих мытарствах. Под Светкиным нажимом я даже начала потихоньку выкарабкиваться из троек, но сосредоточенно вглядываясь в многоэтажные заковыристые формулы, я все же не могла не ощущать, что взялась я явно не за свое дело. Наверное, тогда я и написала одно из моих любимых стихотворений «О планах и о нас». Вначале я там, правда, немного паясничаю, но конец у меня получился неожиданно грустным и светлым.

Я планам оду пропою,

Хоть од писать я не умею.

Но Светку не унять мою-

Земля развалится скорее.

Она не может дня прожить,

Не сочиняя планов разных,

Пытаясь как-то разбудить,

Расшевелить наш разум праздный.

Сидит насупившись, ворчит,

Все запугать меня пытаясь.

А у меня последний щит -

Смеяться, весело болтая.

Я слушаю (в который раз!)

О том, что нужно делать что-то

И думаю: «Зачем на нас

Ты силы тратила, природа?»

Бреду по городу грустна...

Стараюсь план придумать умный.

Мне хорошо, что я одна

И не помехой город шумный.

       Немного чувствуется здесь мое увлечение Лермонтовым в то время, но если отвлечься от этого, то даже странно теперь какой я иногда бывала умной, когда мне было 20.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

(с) Анна Шевченко

В память о Свете

 

Свете Криськив посвящается

В память о Свете

     

       Не понимаю как я могла забыть это стихотворение. Почти наверняка Света мне его когда-то читала. Я ведь тогда тоже писала стихи, хотя к своим поэтическим потугам никогда не относилась серьезно. Кроме, пожалуй, тех случаев, когда впадала в черную меланхолию, но как раз эти-то свои стихи я не любила.

       А вот Светино стихотворение раскрылось для меня много лет спустя. Написала она его, когда ей было 19, а потом, за несколько дней до того как она ушла от нас навсегда, вдруг вспомнила и продиктовала, правда не мне, а Тане, другой своей близкой подруге, с которой она подружилась еще в школе. Таня и прочитала его всем Светиным друзьям, когда мы сидели, сгрудившись, у нее в гостиной в ожидании батюшки. Даже тогда, в том моем оглушенном состоянии, стихотворение поразило меня своей зрелостью и глубиной. Как могла молоденькая девушка, которую так легко было рассмешить, написать такие пронзительные строки? Света вспоминала, что зима тогда была очень длинная и холодная, а она все никак не могла дождаться лета.

Не могу я дождаться лета,

Для меня все зима, все холод.

Будто нет ни тепла, ни света.

Будто солнечный диск расколот.

И осколки давно остыли,

Так валяется битое блюдо.

Вытираю я их от пыли

И храню, не надеясь на чудо.

Снятся мне города из света.

Боли это, увы, не притупит.

Не могу я дождаться лета.

Неужели оно наступит?

       Некоторое время я безуспешно рылась у себя в памяти, вспоминая читала ли мне Света это стихотворение. Иногда начинало казаться, что все-таки читала, да не оценила я его тогда по достоинству. И это как раз странно, так как и у меня бывали подобные настроения. Как в моем стихотворении «Осень», например. Оно, конечно, звучит немного по-детски и слегка несерьезно, но на каком-то глубинном уровне перекликается со Светиными летящими строками. В моем стихотворении я бреду по воображаемому парку, и правильнее было бы назвать его «Осеннее настроение».

Аллеи пустые и длинные,

Природа отходит ко сну.

В этих местах пустынных

Быть может душой отдохну.

Не слышу, как сердце бьется.

Замерло все кругом.

Но отовсюду несется

Тихим таким шепотком:

«Здесь тихо, спокойно у нас

И бури не слышен шум.

Зайди, поброди хоть час,

Избавься от мрачных дум».

Травы под ветром ложатся,

Воздух прозрачный и чистый.

Печально и тихо кружатся

Последние жухлые листья.

Пусть люди мне не встречаются,

Мне видеть их не хочется.

Здесь в этом храме безмолвия

Мой путь бесцельный закончится.

        Вот такая вселенская грусть у меня получилась. Сейчас иногда хочется воскликнуть: «Ну, и стоило ли нам впадать в такое отчаяние?» Но все же понимаю, что у каждого возраста свои причины для грусти. А грустить нам со Светкой было о чем. И дело было не в том, что принц на белом коне никак не появлялся. Были у нас и другие веские причины. Я мучилась от осознания, что поступила не на тот факультет, но у меня не хватало мужества забрать свои документы и попытать счастья в другом месте. А Свете нужно было привыкать к чужому незнакомому городу, вдали от близких и друзей. Обычно она снимала комнату в центре города, чтобы поближе к университету. Родители ее считались слишком зажиточными по советским законам, и это не давало ей права на студенческое общежитие. В общежитии, среди своих сверстников, ей было бы, конечно, веселее, но надо было знать кому и какую дать взятку, чтобы обойти закон. Ни она, ни я на такое никогда бы не отважились. Вот и приходилось ей мыкаться по разным квартирам и приноравливаться к их странным обитателям.

       Одна из Светкиных квартир особенно ярко всплывает у меня в памяти. Во время сессии я там оставалась ночевать, если мы допоздна засиживались за конспектами. И квартира, надо сказать, была незабываемая. Огромная комната с высоченным потолком и большими окнами подавляла своими размерами, с легкостью умещая в себе четырех хозяев и двух девочек-студенток, приютившихся по углам. Когда-то давно, еще до революции, она, наверное, была гостиной в богатом доме с блестящим паркетом и изящными диванчиками у стен. Но в наши дни обсыпающаяся штукатурка и потускневший пол глаз не радовали. К тому же в ней, казалось, никогда не убирали. Царящие там грязь и хаос поражали даже меня, хоть я и выросла в вечном беспорядке нашего частного дома на краю города.

       В общем-то, моя подруга могла привести в порядок любое помещение, но здесь и она не справилась. Несколько раз Светка со свойственным ей упорством вычищала там до блеска все, до чего могла дотянуться. Но напрасно — с непостижимой быстротой вездесущая грязь и хаос возвращались вновь. И, в конце концов, ей пришлось смириться. Как, впрочем, и в случае с чайником, в котором хозяйкин малыш любил разгуливать по квартире — засунет туда ножку и топ-топ. Пить чай после этого как-то не очень хотелось. Светка попыталась было бунтовать и подарила хозяйке новый чайник на 8-е марта. Но и тут постаралась напрасно. Это привело лишь к тому, что сообразительный ребенок начал топать по квартире теперь уже в двух чайниках. До сих пор не пойму как ему это удавалось. Хотя возможно малыш использовал каждый чайник по очереди, а я этого не поняла, потому что слишком уж бурно отреагировала, когда удрученная Светка рассказывала мне о своей неудаче. Теперь уж и не вспомню смеялась ли я тогда до слез или, напротив, вспыхнула праведным гневом. От меня всего можно было ожидать.

       Но как бы там ни было, а единственное, что было хорошего в той квартире — тамошние клопы нас со Светкой не признавали съедобными. Мы с ними друг друга просто на замечали, и это притом, что Светкину соседку-студентку они заедали так, что в самую жару ей приходилось спать в шерстяном спортивном костюме. Уже после того, как бедная девушка, не выдержав такой жизни, сбежала на другую квартиру, Светка безмерно удивила меня. Оказалось ее соседке так понравилось мое стихотворение про осень, что она переписала его себе в блокнот, заметив, что она не могла бы, конечно, назвать этот стих гениальным, но что-то в нем, несомненно, есть. Конечно же, я от души посмеялась, не в силах поверить, что кто-то мог так серьезно отнестись к тому, что я пишу. Прошло немало лет прежде чем у меня воникло это желание оставить на бумаге свои мысли и чувства для тех, кто прийдет после нас.

       Жаль только, что Света уже никогда не узнает как поразило меня ее стихотворение. Иногда в голову приходит что-то вроде «надо было сказать Свете» или «надо было спросить у Светы», но ничего уже не скажешь и не спросишь. Последние годы мы с ней старались обходить темы, где наши мнения резко расходились. Не хотелось тратить наши редкие встречи на бессмысленные споры. И вот теперь оказалось, что о многом я не спросила, не предупредила, не переубедила. Но история, как известно, не знает сослагательного наклонения, и жизнь продолжает двигаться вперед. Теперь уже без Светы.

Первый репортаж (часть 2)

 Первый репортаж

часть 2

     В библиотеке нам выдают несколько тощих книжиц. Мы садимся за стол в читальном зале и погружаемся в изучение исторического материала.

       - Смотри, - удивляется Маша, - первое здание санатория было построено в 1833 году. - Тсс! - шиплю я на неё и подсовываю ей свою книжицу.

     - Оказывается, обмазывание грязью с последующим высыханием на солнце имеет научное название - "египетский метод", - говорю шёпотом.

       Маша заканчивает вторую страницу блокнота, когда ручка начинает писать всё бледнее и бледнее, пока паста в ней не иссякает окончательно. Некоторое время мы все же продолжаем сидеть и пререкаться громким шепотом, выясняя кто же виноват в том, что мы не взяли с собой запасной ручки. Но делать все равно нечего - мы выходим из библиотеки и, наконец-то, отправляемся в путь. Шагая по обочине объездной дороги, мы чувствуем себя немного неуютно. Машины проносятся на большой скорости, но отойти от дороги нельзя - дальше склон порос сухой жёсткой травой. Наконец, дорога подходит ближе к лиману. Мы замедляем шаги. Золотистые метёлки камышей слегка покачиваются на фоне бледно - голубой воды. Тёрпкий солёный запах щекочет ноздри. Несколько кос перерезают лиман, во многих местах обнажилось дно с почерневшими деревянными столбиками. Они остались ещё с тех незапамятных времён, когда здесь добывали соль. Время приближается к обеду, когда мы добираемся до санатория. На скамеечках у гигантских застеклённых корпусов греются на солнышке отдыхающие.

       - Не так уж их много для таких зданий, - констатирую я.

       Мы идём по аллее к старинному зданию грязелечебницы.

      - Смотри, что я выписала, - говорит Маша и достаёт блокнот. - Выполненное в мавританском стиле из неоштукатуренного ракушечника с кирпичными прокладками здание грязелечебницы выглядит величественно и монументально. Красиво, правда?

       Я смотрю на ажурные башенки, на мраморную лестницу, спускающуюся тремя крыльями в уютный дворик.

    - Красиво, - соглашаюсь. - И ремонт начали делать, - я показываю на современную плитку, которой выложен фасад здания. - Давай, обойдём вокруг.

       Мы идём вдоль стены, обходя кучи строительного мусора. Но плитка быстро заканчивается, и обнажаются полуразрушенные стены из "неоштукатуренного ракушечника".

    - Вот это и называется косметическим ремонтом, - говорю я, когда мы возвращаемся к исходной точке и останавливаемся возле позеленевшего бюста доктора Андреевского.

        - Вот, чёрт, - вырывается у Маши.

      Памятная плита с постамента бесследно исчезла. Остались только дыры от болтов.

     - Потащили сдавать на металлолом. В стране кризис, и людям надо как-то выживать. Хотя все равно трудно удержаться и не назвать их сволочами. А там столько было написано, - сокрушаюсь я. - Правда, у тебя всё равно ручка не пишет.

         - Значит, пойдём в поликлинику, - Машка сердито толкает меня локтем.

    Мы поворачиваем назад. Проходим мимо бассейна с плакучими ивами, отражающимися в зеленоватой воде. У дверей поликлиники я останавливаюсь и говорю с досадой:

     - Если бы я шла договариваться о курсе лечения, то была бы совершенно спокойна. Нет, роль журналиста - не для меня.

        Собравшись с духом, мы заходим. В вестибюле ни души. На стене висит плакат, предлагающий различные курсы лечения. Мы подходим к окошку регистратуры.

       - Врачи уже ушли, - говорит нам женщина, роющаяся в картотеке. - Вам надо в административную часть. Заместитель главного врача сидит до четырёх.

       - Может быть, вы нам что-нибудь расскажете? - предлагаю я, но она испуганно отступает вглубь застеклённой клетушки и отрицательно трясёт головой.

       И мы отправляемся восвояси на поиски административной части. Первой, кого мы встречаем в вестибюле одного из трёх гигантских корпусов, оказывается пожилая женщина, подметающая пол. Маша нерешительно останавливается.

       - Нам надо в административную часть. Вы не скажете где это? - спрашиваю я.

       - На втором этаже, - машет уборщица рукой куда-то влево.

     - Не нужно каждому встречному объяснять, зачем мы здесь, - говорю вполголоса, когда мы проходим мимо толпы отдыхающих у лифтов и начинаем подниматься по лестнице. 

       В коридоре второго этажа пустынно. Мы стараемся идти бесшумно по мягкому красному ковру на полу. У дверей заместителя главного врача прохаживается худенькая интеллигентная женщина в брючном костюме.

       - Извините, вы не скажете, заместитель главного врача у себя? - спрашивает Маша.

        - А почему я должна это знать? - вскидывается женщина и смотрит на нас в упор.

         - Понимаете, - начинаю я объяснять, - моя дочь учится в школе репортёров. Им задали сделать репортаж, и она решила написать о Куяльницком санатории. Лицо женщины смягчается. Она смотрит на нас с интересом.

     - И вы думаете вас напечатают? - говорит задиристо. - Конечно, если вы напишите что-нибудь хвалебное...

       - Что вы у нас теперь нет цензуры, - пытаюсь возразить я.

       - Вам здесь не понравилось? - вставляет Маша, застенчиво улыбаясь.

     - Не то слово! - выпаливает женщина и делает круглые глаза в ответ на наши растерянные взгляды. - Вот, например, ковры здесь не пылесосятся, а только заметаются. Но больше всего меня возмущает обращение персонала. Понимаете, даже собака виляет хвостиком, когда хочет получить подачку. Здесь же мне пришлось столкнуться с самым грубым вымогательством. И кормят плохо - порции слишком маленькие. А сегодня мне в пюре попался таракан. Повариха разводит руками: они, гады, с потолка падают. Хотите посмотреть мой номер? – неожиданно заканчивает она.

       Мы с Машей переглядываемся, и я киваю головой. Коридор на третьем этаже точно такой же, только ковёр другого цвета: пёстрый в цветочек.

     - Проходите, - женщина пропускает нас в свой номер. - Вот, смотрите здесь всегда лужа, - она приподымает ковёр у дверей ванной комнаты и показывает влажное пятно на бетонном полу. Потом распахивает дверь. Кап, кап - слышим мы и в нос нам ударяет запах сырости с едкой примесью чего-то химического. У меня тут же перехватывает дыхание, и я начинаю кашлять.

       - Слесарь приходил три раза и каждый раз рассказывал мне почему трубы текут, - говорит женщина и захлопывает дверь.

    Мы проходим в комнату. Довольно уютная, но слишком маленькая для двухместного номера. На одной из кроватей лежат уже упакованные чемоданы.

       - Завтра уезжаю домой в Питер, - женщина перехватывает мой взгляд. - А вот моя Багира, - она проходит вглубь комнаты и похлопывает по спине чёрную пантеру - крупная игрушка едва умещается на тумбочке.

       На другой тумбочке я замечаю три миниатюры и наклоняюсь, чтобы понять из чего они сделаны.

       - Это янтарная крошка, - объясняет женщина. - Нравится?

       - Особенно вот эта с соснами, - я показываю на один из пейзажей.

   - А эту я специально купила. Посмотри внимательно, что здесь не так? - обращается она к Маше. Машка смотрит на картину и растеряно улыбается.

        - Ветер, - подсказываю я.

       - Ну, конечно! - догадывается, наконец, дочка. - Парус на лодке выгнулся в одну сторону, а ветки - в другую.

       Мы смеёмся. Потом провожаем нашу новую знакомую на второй этаж, и, попрощавшись с ней у дверей кабинета, в который мы так и не попали, торопливо спускаемся по лестнице. Дома, наспех перекусив, мы принимаемся за работу.

       - Неплохо получилось, - говорю я, потирая руки, когда часа через два Маша ставит последнюю точку.

       - Да, хорошо, - соглашается дочка, - но мне бы хотелось, чтобы это был только мой репортаж.

       - Ну, что ты возмущаюсь я. - Мы с тобой работали как Ильф и Петров. И репортаж получился хороший. Не будем же мы считать, кто сколько предложений придумал.

       Я говорю уверенно, но на душе неспокойно. Кажется, я переусердствовала в своём желании помочь. Не повторяю ли я ошибку своей матери? Чрезмерная опека делает ребёнка пассивным. Даже если мне хотелось научить - всё равно. Для учителя главное - вовремя отойти в сторону. Иначе ученик никогда не сможет работать без оглядки на старших.

       Проходит неделя, другая, но мы напрасно с нетерпением разворачиваем свежий номер газеты каждую субботу.

     - Вот, видишь, - сержусь я. - Ты должна была подойти и спросить. Теперь мы никогда не узнаем, почему его не напечатали.

       Ещё с неделю мы с Машкой дуемся друг на друга.

     - Что-то ты стала относиться к школе репортёров без прежнего энтузиазма, - замечаю я как-то вечером.

       - Ты сама виновата, - говорит Маша. - Убедила меня, что мы написали отличный репортаж, а его не напечатали.

       - Ну, вот, я ещё и виновата, - ворчу я, но, помолчав немного, признаю, - Хорошо, я была не права. Не такой он уж хороший. Выслушали мы только одного человека, заместителя главного врача не дождались. У него тоже, наверное, было, что нам рассказать. И знаешь, даже хорошо, что его не напечатали. Следующий свой репортаж ты сделаешь сама, и если его напечатают - это будет только твоя победа.

       Прошло около месяца. И вот, наконец, настал этот день. Маша вошла в комнату с газетой в руке - глаза блестят, на щеках румянец.

   - Мама, напечатали мой репортаж, - говорит она, не в силах сдержать торжествующей улыбки.

        Я обнимаю свою девочку и чмокаю её в щёчку.

       - Поздравляю, - говорю с чувством. - Это твой настоящий первый репортаж. А о лимане ты ещё напишешь - о нём и о многом другом.

       Сбросив напускную серьёзность, Маша выбегает из комнаты.

     - Ба-а! Смотри меня напечатали, - слышу я её голос за дверью.

* * *

       Вот так и закончилась история нашего с Машкой первого репортажа. Хотя правильнее было бы сказать - не закончилась, потому что потом я написала рассказ об этом, и его тоже нигде не захотели печатать. В той газете, где обычно охотно принимали мои короткие рассказики в 1-1.5 страницы, смущенно пробормотали, что они не могут опубликовать рассказ с такой информацией. В другой же газете его даже назвали художественным произведением, но обозвали «огромным» и предложили приходить, когда я напишу что-нибудь покороче.

       Так что дама из Петербурга оказалась права - не захотели они печатать нашу неприглядную правду. И все же в пику им всем я хочу привести здесь окончание того самого репортажа, который написали мы с Машкой 20 лет назад:

    «Как же можно спасти такой прекрасный курорт, как санаторий Куяльник? По мнению гостьи из Петербурга надо в первую очередь изменить законодательство об охране природных ресурсов и привлечь к курорту западных инвесторов. Но я не могу понять одного — Украину Бог наделил богатейшими ресурсами. А мы сидим и ждем пока добрый дядя с Запада придет и поможет нам ими распорядиться».

       За 20 лет, что пролетели с тех пор как были написаны эти слова, в нашей стране мало что изменилось. Судьбой санатория, правда, я больше не интересовалась - просто не хотелось снова расстраиваться. Иногда все же мы навещали те места, и всякий раз нас встречала все та же картина всеобщего запустения и упадка. Впрочем, нельзя сказать, что у нас совсем уж ничего не изменилось. Из экономического кризиса мы вроде как выкарабкались, да и «добрый дядя с Запада» заглядывает к нам то и дело на огонек. Правда, появляется он здесь чтобы решать свои проблемы, а не наши. И расплачиваться за это нам приходится вырубкой наших лесов и полями, засеянными рапсом, который, как известно, истощает почву. Тут уж, если вовремя не остановиться, то и до пылевых бурь недалеко. Когда я думаю обо всем этом, то в памяти невольно всплывают строки непревзойденной Лины Костенко:

Україно, чи ти була колись

незалежною хоч на мить?

Від кайданів, що волю сковують,

від копит, що у душу б'ють,

від чужих, що тебе скуповують,

і своїх, що тебе продають?!

       И к этому, боюсь, мне больше нечего добавить.

(с) Анна Шевченко

Первый репортаж (часть 1)

Первый репортаж (часть 1)

Первый репортаж

ЧАСТЬ 1

       Спускаются ранние осенние сумерки. Сын сам, без напоминания, принялся за уроки. В доме царит какая - то сонная тишина, и только я гремлю тарелками на кухне. Дочка сегодня задерживается - по пятницам у неё школа молодых репортёров. Синева за окном постепенно сгущается, и я начинаю нервничать. Прошло уже несколько лет после крушения СССР, но криминальная обстановка в стране все еще оставляет желать лучшего. Наконец, я слышу стук железного засова на воротах.

       - В следующий раз мы со Славиком будем ждать тебя на автобусной остановке, - встречаю я Машку с порога.

       - Ладно, - она устало опускается на стул и продолжает, - Сегодня нам задали сделать репортаж. Я хочу написать о Куяльницком санатории. Пойдёшь со мной?

       - Пойду, куда же я денусь, - говорю со вздохом, наливая в тарелку чуть тёплый суп, - А помнишь, как вы раньше ходили гулять к лиману с отцом? Вы очень расстраивались, что лиман пересыхает и каждый раз, как настоящие экстремисты брали с собой лопатки, чтобы разрушить дамбу возле ставка.

       - Я и сейчас хочу его спасти, - Маша серьёзно смотрит на меня. - Только теперь я буду об этом писать.

       Да, моя дочь стала совсем взрослой. А ведь, кажется, недавно Машка с братом и соседская девочка Лида с весёлыми криками носились по двору. И просто не верится, что каких-нибудь тридцать лет назад - мгновение на фоне вечности - я была младше своей дочери. Картинка из моего полузабытого детства всплывает перед глазами. Яркий летний день. Мы с Тонькой возвращаемся с лимана - просоленные и прокалённые солнцем. Тоня несёт под мышкой подстилку, я - резиновый мяч. Всё по-честному - разделение труда. Навстречу нам движется местная красавица Катька - блондинка с продолговатыми зелёными глазами.

       - Привет! - Катька окидывает нас взглядом и благосклонно хлопает меня по плечу. - Классно загорела, - она прищуривает свои русалочьи глаза. - Только зачем вы ходите на этот

лягушатник? Ходили бы на море.

       - Нас мама не пустит вдвоём так далеко, - отвечаю я и с завистью смотрю ей вслед.

       Катька может позволить себе аристократические манеры. У неё мама врач, а сама она учится в балетной школе. Но почему лягушатник? Вода в лимане слишком солёная. Единственная живность там - это личинки комаров и прочие мелкие козявки. Да ещё островки зелёной тины. Мы с девчонками любили толкать друг друга в эту тину и весело визжать. Но если вода попадала в глаза или того хуже - в нос, то приходилось некоторое время стоять и ждать пока в твоей голове перестанет полыхать едкое пламя. Веселье тогда прерывалось, но ненадолго. В детстве так мало нужно для счастья.

       А вот, несколько лет спустя мы с Тонькой загораем на берегу лимана. Я уже студентка физфака, Тоня ещё учится в школе. На другой стороне небольшого залива две женщины внушительных размеров стоят лицом к солнцу, широко расставив ноги и руки. Конечности их вымазаны густой чёрной грязью. У той, что помоложе - ещё и верхняя часть туловища. Бронхитами, наверное, страдает. Солнце печёт немилосердно, но лень встать, чтобы дойти до воды.

     - Как ты думаешь это помогает? - спрашиваю я, искоса поглядывая на толстушек. Тонька в ответ только сдавленно хихикает.

       - Лучше угадай, что я пишу, - говорит она, причмокивая.

Рядом с Тоней лежит чёрный липкий комок. Чтобы добыть качественную грязь она не поленилась зайти по пояс в воду и теперь старательно трудится над моей спиной.

       - Петя плюс Аня, что же ещё, - бурчу я, и, поднявшись, направляюсь к воде.

       А вот, ещё более поздняя картинка. Ярко - жёлтый песок, островки зелёной и красноватой травы с мясистыми стеблями создают какой-то марсианский пейзаж. Я сижу на подстилке и выкладываю из сумки кулёчки и баночки со всевозможной снедью. Мои маленькие дети стоят на берегу и смотрят, как отец лихо подкатывает к ним на виндсёрфере.

       - Дети, кушать! - зову я, но они не слышат.

       - Папа, папа, покатай! - кричат они, перебивая друг друга.

     Я стряхиваю с себя воспоминания и смотрю на свою долговязую повзрослевшую дочь.

       - Да, дети растут, - говорю скорее себе, - а на виндсёрфере по лиману теперь не покатаешься.

        - Почему он пересыхает, как ты думаешь? – спрашивает Маша.

       - Не знаю, - пожимаю плечами. - Наверное, потому, что практически все овраги на его берегах перегорожены дамбами. Раньше по ним стекала в лиман талая и дождевая вода. Конечно, образовались ставки - можно ловить рыбу, поливать огороды. Человек прежде всего заботится о сиюминутной выгоде и не хочет задумываться о последствиях своих действий.

       На следующий день утром мы выходим из дому. Солнце пригревает совсем по - весеннему. Я шагаю рядом с дочерью и поёживаюсь от мысли, что сейчас надо будет расспрашивать о чём-то незнакомых людей.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

(с) Анна Шевченко

Вокруг лимана за один день (часть 9)

Вокруг лимана за один день

часть 9

       Если подумать, то только раз мы с мужем и двумя маленькими детьми выбрались к морю на автомобиле. Нас пригласили «скататься» в Лески наш однокурсник Алеша и его жена Таня. Обычно мы отправлялись туда на велосипедах: дочка сидела у меня на багажнике, а младший сын — у мужа впереди, на маленьком сидении, прикрученном к раме. Казалось заманчивым прокатиться в Лески с комфортом. Автомобиль в СССР был, конечно, роскошью, недоступной для простых научных сотрудников, но он принадлежал не нашим друзьям, а их соседу моряку, отдыхающему между рейсами. Моряки в нашей стране были элитой, и уж они-то могли себе позволить личный транспорт.

      Нам было немного тесновато, когда мы все набились в салон автомобиля, но ехать-то было не так уж далеко. И все же наша поездка, казалось, не задалась с самого начала. Побережье в то время было еще пустынным, и предприимчивые дельцы еще не стесали обрывы, не засыпали все, что только можно, гравием и не заложили бетонными плитами. Берег обрывался к морю огромными живописными ступенями, поросшими степной травой и акациями. А наверху все было сплошь засажено всевозможными деревьями: были там и березовая, и сосновая рощи, и много других неизвестных мне видов. Не зря же это место называлось Лески. Грустно осознавать, что сейчас от очарования тех мест не осталось и следа. А тогда именно их пустынность и нетронутость стали для нас проблемой. Спуститься к морю даже с велосипедами можно было только в одном месте. Понятно, что об автомобиле не могло быть и речи. Так что нам долго пришлось блуждать в поисках стоянки для нашей машины. В конце концов мы оставили ее под присмотром настоящего часового, который охранял какие-то непонятные строения за колючей проволокой. Погода, к счастью, была прекрасная, волн почти не было, и они не вспенили глину на дне, как это часто бывало в этих местах. Так что вода была изумрудно-прозрачной, и мы вдоволь поплавали и поныряли, и полюбовались на рыбок, шныряющих между камнями.

       Потом откуда не возьмись приползли тяжелые темно-серые тучи, и мы в спешке начали собираться. Едва мы успели вскарабкаться наверх по крутой тропке в глиняном обрыве, как хлынул ливень, и нам ничего не оставалось, как кинуться под не слишком густые кроны акаций. Мы стояли там, сгрудившись и накрывшись подстилками, полотенцами и маленьким куском целлофана, которого явно не хватало на всех. На наше счастье ливень хлестал нас не слишком долго. Вскоре яркое солнышко выглянуло снова, и мы, порядочно промокшие, двинулись к стоянке нашей машины. Мы шли, подсыхая на ходу, по не успевшей остыть асфальтовой дороге, над которой клубился легкий серебристый туман. Слегка изгибаясь, дорога вела нас сквозь омытый дождем, роняющий жемчужные капли рукотворный лес. Разросшийся кустарник скрывал ровные линии посадок, и лес казался настоящим, диким.

       Неровный асфальт на дороге сплошь покрывали теплые прозрачные лужи. Трудно было устоять перед этой, созданной самой природой, парной. Таня первая не выдержала, сняла босоножки и побежала вперед, разбрызгивая воду. Тут уж и остальные не устояли, сбросили обувь и, возбужденно переговариваясь и смеясь, побрели вслед за ней по теплым лужам. Наши дети сразу же захотели искупаться в самой большой из них. Я попробовала было возражать, да куда там. Оставив меня, дети бросились к отцу, и получив папино разрешение, тут же принялись плескаться, вздымая в наполненный хрустальным светом воздух каскады сияющих брызг. Ради такого зрелища, действительно, стоило разрешить детям искупаться. А я при моей зажатости даже не решилась бы первой сбросить босоножки и побежать по лужам, особенно из-за присутствия незнакомого мужчины в нашей компании. Приятель наших друзей, впрочем, не принимал участия в общем веселье. Он осторожно шел по краю дороги в своих дорогих кожаных туфлях и, казалось, с недоумением на нас поглядывал — чужой в этом первозданном раю, которым, пусть ненадолго, одарила нас природа.

       Этот отдыхающий моряк, похоже, принадлежал к тому типу городских жителей, от которых мы всегда старались держаться подальше, когда выбирались за город — особенно, если мы отправлялись к лиману, берега которого уже тогда словно магнит притягивали автомобилистов-шашлычников. Выезжая на пикник, они обычно захватывали с собой кучу всевозможных вещей: надувные матрацы, мячи, ракетки для бадминтона, колоду карт и изрядное количество еды и питья. В наши дни к этому списку можно было бы добавить воздушных змеев и складные стулья и столики. Короче все, что поможет им отдохнуть с комфортом и развеять преследующую их скуку.

       Шашлыки тогда были очень популярны. Помню как муж, втягивая носом воздух, цедил сквозь зубы: «Опять шашлыки!» То есть приехали подышать свежим воздухом с ароматом соли и степных трав, а вместо этого вдыхаем запах обгорелого мяса. Но это, как говорится, дело вкуса. У меня, например, на свежем воздухе всегда разыгрывался аппетит, и запах шашлыков совсем не раздражал, что, к сожалению, нельзя было сказать об их неизменном спутнике - орущем радиоприемнике. Иногда нам действительно не везло, и как только мы располагались поесть и отдохнуть в тени под каким-нибудь деревом, внезапно подъезжал автомобиль и останавливался неподалеку. И, конечно же, бьющая по ушам музыка мгновенно разрушала умиротворение, навеянное окружающим ландшафтом, заглушала наш неторопливый разговор, не говоря уже о щебете птиц или шорохе ветра в траве.

       Обычно, не долго думая, мы упаковывали наши припасы, и вскочив на велосипеды, устремлялись вперед на поиски другого уединенного нетронутого местечка. И это, кстати, было не так уж трудно в те дни, а мы со своим высокомерием и манией бережного отношения к природе просто не понимали своего счастья. Ведь вездесущие автомобили тогда были еще редкостью и не исколесили еще берега лимана вдоль и поперек. Поэтому-то не так уж часто мы натыкались на черный круг от костра с обширным участком вытоптанной травы и пестрой россыпью мусора по периметру, оставшиеся после большой компании. И уж точно тогда еще не было безобразных нагромождений строительного мусора, который нынешние владельцы загородных домов так щедро вываливают чуть ли не под каждым кустом.

       Не странно ли, что современное общество тратит огромные ресурсы и средства на создание комфортного существования, а качество жизни неуклонно ухудшается? Как ни глотай горстями таблетки и витамины, а ничто не заменит свежего воздуха, чистой воды и полноценного питания. Поэтому неудивительно, что здоровый инстинкт, тяга к естественной среде обитания, гонит людей за город. Помню наш первый поход вдоль морского побережья — было это сразу после развала СССР, но страна еще некоторое время держалась на старых связях. А мы, не осознавая что нас всех ожидает впереди, мирно катили в автобусе, направляясь к морю. И Аня, девушка, с которой я подружилась, работая в университетской лаборатории, вдруг закричала, указывая на пасущихся овец: «Смотрите, смотрите — козы!» Конечно же, мы все наперебой начали над ней подшучивать, а она только простодушно улыбнулась в ответ: «Да, что вы от меня хотите? Ведь я же дитя асфальта».

       Что заставляло эту выросшую среди асфальта девочку, взвалив на себя тяжелый рюкзак, топать с нами босиком по морскому побережью, то увязая во влажном песке, то пробегая рысью россыпи острых, впивающихся в босые ступни ракушек? И что заставляло меня 10 лет спустя, уже после разрыва с мужем и всего прочего, что выпало на мою долю в лихие 90-е, тормошить своих отбрыкивающихся детей и рваться в поездку вокруг лимана? А само это «кругосветное путешествие» за один день — сколько оно требовало напряжения и сил! Если бы не эта поездка, вряд ли желание выглядеть привлекательнее заставило бы меня так старательно делать гимнастику каждое утро. И каждую весну твердить своим детям, что нам пора начинать выезжать в поля, т. к. надо готовиться к поездке вокруг лимана. И чем для меня была эта поездка и эти поиски чистых кусочков пляжа, неизгаженных, нетронутых уголков — просто отдушиной, попыткой придать своей жизни какой-то высший смысл, или меня толкала на это тоска по нашему общему прошлому, по той гармонии между человеком и природой, которую мы все утратили в погоне за комфортом?

       Прошло немало лет с тех пор как я объехала вокруг лимана в первый раз. Несмотря на запрет врача, я решилась на это еще дважды, и надо сказать, что никакая одышка меня больше не беспокоила. В приливе энтузиазма я начала особенно рьяно готовиться к 4-й поездке. Вот тут-то и выяснилось, что у меня серьезные проблемы с венами на ногах. Так что доктор, вообщем-то, был прав, когда говорил, что мне нужно забыть о сверхнагрузках. Помню я расстроилась настолько, что даже не проводила детей до ворот, когда они уезжали в первый раз без меня. Потом я позвонила подруге, с которой мы дружили в школьные годы, и мы вместе сходили к лиману поплавать в его целебной горько-соленой воде. Всю дорогу я жаловалась на свои ноги и рассуждала о методах их восстановления. И пока мы, лежа на спине и лениво загребая руками, бороздили серебристую гладь лимана, словно две невесомые лодочки, я думала о детях и их товарищах. Добрались ли они уже до столба или уже подъезжают к трубе? Если и добрались, то на этот раз уже без меня.

       В своем отчаянии я дошла до того, что написала у себя в дневнике: «Зачем мне ноги, если я не могу объехать вокруг лимана?» Позже я не раз шутила, что мои ноги обиделись на меня из-за таких безрассудных высказываний, и именно поэтому так слабо откликнулись на все мои усилия вернуть им прежнюю силу и здоровье.

       Я не садилась на велосипед несколько лет после того, как мне пришлось отказаться от поездок вокруг лимана, но потом, по совету дочери, я купила себе компрессионные бриджи и вновь вытащила свой велосипед из сарайчика. Сначала я выезжала на небольшие расстояния, а потом и подальше. Я не могла больше объехать вокруг лимана, но даже в нескольких километрах от нашего дома цветущие поля были все также хороши весной. Постепенно моя одержимость походами и поезками на природу стала мягче, и я научилась, наконец, принимать с благодарностью все то хорошее, что давала мне жизнь.

(с) Анна Шевченко

Вокруг лимана за один день (часть 1)
Вокруг лимана за один день (часть 2)
Вокруг лимана за один день (часть 3)
Вокруг лимана за один день (часть 4)

Вокруг лимана за один день (часть 5)

Вокруг лимана за один день (часть 6)

Вокруг лимана за один день (часть 7 )

Вокруг лимана за один день (часть 8)