Однажды весной (часть 1)

 

Однажды весной

часть 1

     Солнце нестерпимо било в окно. Стасик закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Но голос учителя сливался в неясное бормотание, и сквозь него пробивались другие звуки: щебет птиц, звонкие крики ребятишек внизу у песочницы, далекое урчание мотоцикла. Весной стоит какая-то торжественная тишина, и звуки раздаются гулко как в храме. Он вспомнил, как когда-то давно отец возил его с сестрой на берег Куяльницкого лимана - слушать весеннюю тишину. Стасик приоткрыл глаза и опять посмотрел в окно. С высоты четвертого этажа над крышами частных домов, островком сохранившихся среди наступающих на них многоэтажек, он мог еще видеть дугу объездной дороги, идущей вдоль берега лимана. По ней крохотными жучками ползли автомобили. Солнце яркими бликами вспыхивало на лобовых стеклах. Ему вдруг захотелось вырваться из душных стен школы - очутиться где-то далеко за городом. Он казалось даже почувствовал терпкий соленый ветерок, смешанный с запахами просыпающейся земли, а перед глазами запрыгали солнечные зайчики, отраженные легкой водяной рябью.

     Лёгкий толчок в бок вывел его из состояния задумчивости - это Вадик предупреждал об опасности. Стасик поднял глаза - Павел Сергеевич стоял в двух шагах и смотрел на него поверх очков.

       - Ну, что же вы Станислав? - сказал учитель укоризненно, - Я уже в третий раз к вам обращаюсь. Скажите же нам, наконец, ответ задачи.

       Стасик пробормотал что-то невнятное. Павел Сергеевич подошёл поближе своей бесшумной походкой опытного охотника.

       - Ай-я-яй! Вы даже условие не записали, - учитель прищурил на Стасика свои серые с лёгкой сумасшедшинкой глаза и ласково похлопал его по спине, - Да, вы переутомились, батенька. Ну, идите... Идите, погуляйте.

       Девочки за соседней партой начали хихикать, но мгновенно смолкли, как только Павел Сергеевич повернулся к ним. Стасик не хотя поднялся и направился к выходу. В коридоре было пусто, и только его шаги гулко раздавались в тишине. Мальчик подошёл к окну и опёрся о подоконник. Две девчушки с пышными бантами что-то рисовали на сером асфальте школьного двора. Стасик упёрся лбом в прохладное стекло. Чёрт знает что! Старик совсем распоясался. Выставил его дураком перед всем классом. А если на олимпиаду ехать, то, конечно - Стасик. Зачем ему эта математика? Если бы его отец был шофёром - дальнобойщиком, как их сосед, а мать, например, бухгалтером или продавщицей, им бы не приходилось неделями сидеть на вегетарианской диете, как каким-нибудь выжившим из ума американским миллионерам. Скорей бы каникулы. Раньше, когда отец ещё жил вместе с ними, они каждое лето отправлялись в поход с рюкзаками. Косу, отделяющую лиманы от моря, преодолевали за три дня - вставали с рассветом и шли босиком по накатанному волнами песку. В районе села Николаевки разбивали стационарный лагерь. Мать готовила на костре, они собирали хворост и каждое утро ходили в село за молоком. А вечером они впятером втискивались в палатку из тонкой парашютной ткани, сквозь которую проникал призрачный лунный свет. Мамина подруга Аня любила шутить: "Выключите луну и море, а то я не усну".

       Стасик все еще стоял, задумчиво глядя на серый квадрат школьного двора, когда в уши ему ударила пронзительная трель звонка. И через мгновение тишина взорвалась торжествующими криками. Из распахнутых дверей выбегали засидевшиеся мальчишки, толкая девочек, которые пытались идти с неторопливым достоинством. Вадик уже ждал его у дверей класса с двумя портфелями в руках.

       - Эй, лови! - он швырнул Стасику портфель и добавил, когда они лёгкой рысцой спускались по лестнице, - Домашнее задание я тебе в тетрадь записал.

       - Спасибо, - улыбнулся Стасик. - Ты прямо как заботливая мамочка.

       - Ну, что ты, - Вадик не понял иронии. - Давай в буфет по-быстрому. У нас ещё кружок по математике - ты не забыл?

      - Я не пойду. Соври Павлу Сергеевичу что-нибудь, ладно, Вадя? - попросил Стасик товарища, и, не слушая возражений, поспешно свернул в сторону вестибюля.

     Стасик вышел на улицу и зажмурился от яркого солнечного света. Было особенно приятно смотреть на весеннюю зелень на фоне голубого неба после темноты вестибюля. Теплый ветерок легко касался лица, шевелил волосы на голове. Стасик шёл, подбрасывая гладкий стеклянный шарик, который всегда носил в кармане. Конечно, он нехорошо поступил с Вадиком. Вадя хороший товарищ и никогда не подводил его. Но некоторых вещей он просто не понимает. Для него в жизни всё слишком ясно. Нужно хорошо учиться, чтобы потом стать хорошим специалистом. Тогда у тебя будет много денег, тебя будут уважать и тобой будут гордиться родители. Но ведь жизнь не ограничивается только этим - она намного сложнее.

       Пробравшись через лабиринт гаражей по узкой кривой тропке, он спустился к железнодорожному полотну. Поросшие густой травой крутые склоны, спускавшиеся с двух сторон к железной дороге, были усеяны голубыми, белыми, жёлтыми цветами, над которыми кружили пёстрые бабочки. Да, сейчас здесь здорово, но летом после дождя или зимой после снегопада приходится идти к ступенькам, расположенным в полукилометре отсюда. На другой стороне тоже гаражи и вот, наконец, асфальтированная дорожка шириной метра полтора. Местные жители называют её "аллеей" из-за редких чахлых деревьев, которые уцелели после строительства гаражей от когда-то густой лесопосадки, несмотря на постоянные набеги поселковых коз.

      Наконец Стасик свернул на свою улицу. Вишнёвые и ореховые деревья, растущие вдоль заборов, почти смыкались над утрамбованной многочисленными колёсами дорогой. Казалось он идёт по зелёному туннелю, ведущему в неведомую даль. Соседская собачонка, увидев его из-за обтянутого сеткой забора, залилась злобным лаем. Эта маленькая чёрная бестия с горящими глазами облаивала всех прохожих. Ещё в прошлом году им с сестрой нравилось дразнить её, доводя до неистовства, но сейчас Стасик даже не взглянул в её сторону. "Старею", - подумал он с горечью.

       А вот и его ворота, давно некрашеные, с облупившейся краской. Он с трудом отодвинул заржавевший засов. Навстречу ему выбежал Унтер, помахивая хвостом. Машинально потрепав его по загривку, Стасик направился к дому. Унтер бежал следом, обнюхивая на ходу его кроссовки. Он не был чистокровной овчаркой. От своего безродного отца ему досталась специфическая окраска, которую местный ветеринар в шутку назвал "тигровой". Дверь протяжно скрипнула, предупреждая мать о его появлении, хотя она должна была услышать сначала стук засова. Этот звук был для него связан с неприятными воспоминаниями. Года три назад отец начал поздно возвращаться домой с работы. Они с Настей ничего не замечали - отец и раньше мог допоздна засидеться у приятеля. Мать тоже ни о чём не догадывалась, но стала какой-то нервной и по вечерам всё время прислушивалась - не стукнут ли ворота. У бабушки как назло в это время находились неотложные дела на улице - она начинала сновать туда сюда, неустанно стуча воротами. Может быть, она сигнализировала матери об опасности, но лучше бы она этого не делала. Мама до сих пор не может простить её. Вот уже несколько лет они не разговаривают друг с другом. Не из-за ворот, конечно, - бабушка сыграла не последнюю роль в том, что произошло между отцом и матерью. Мама сама теперь говорит, что их семейная жизнь была обречена на провал с самого начала.

       Дома, как обычно, стояла какая-то сонная тишина. Закопчённые стены с бахромой паутины там и сям, плохо пригнанные двери, вечно капающий кран - всё говорило о том, что дом давно уже нуждается в капитальном ремонте. Из соседней комнаты доносилось быстрое щёлканье клавиш компьютера. 

       - Мама, это я! - крикнул Стасик. - Я есть хочу.

       - Сейчас только закончу предложение, - послышалось в ответ.

     На кухонном столе, как всегда, стояла кастрюля, накрытая махровым полотенцем в белую и лиловую полоску. Под столом на потёртом, слегка покоробившемся линолеуме, свернувшись клубочком, спал Шубчик.

       - У нас сегодня борщ, - сказала мама, торопливо входя на кухню. - Как дела, my dear?

     Она любила вставлять английские словечки и много вечеров посвятила изучению английской грамматики, но заговорить так и не смогла. Правда, при их образе жизни особой необходимости в этом не было.

       Стасик ел дымящийся борщ и искоса поглядывал на мать. Она сильно постарела с тех пор, как отец ушел от них. Стройная мальчишеская фигура и лёгкая походка доставляли ей теперь немало огорчений. Её часто называли девушкой, а когда она оборачивалась, то некоторые, увидев её бледное осунувшееся лицо и седеющую чёлку, начинали извиняться.

     - Представляете, какое у наших людей своеобразное представление о вежливости, - жаловалась мама ему и Насте, приходя с базара, - просто бездна такта и деликатности.

     Мама заварила чай и уселась напротив него, оттолкнув Шубчика, который пытался дотянуться до лежащего на столе хлеба.

       - Представляешь, я уже освоила средний и верхний ряд клавиатуры. Печатаю вслепую, - сказала мать самодовольно, но потом добавила, вздохнув, - Хотя в моём возрасте вряд ли удастся найти работу секретарши.

       - Ты бы лучше английским занялась всерьёз, - пробурчал Стасик, отодвигая пустую тарелку. - Тогда тебе было бы легче найти работу.

     - Сама я не смогу его выучить на должном уровне, - возразила мама, насупившись. - Я должна была пойти на курсы, как собиралась когда-то. И деньги тогда были - я зарплату за несколько месяцев получила. Но тут твой отец остался без работы, и я решила отложить до лучших времён. А теперь все это слишком дорого.

       Она накрошила хлеба в грязную тарелку и полила его сверху борщом, Подумав, добавила несколько кусочков картофеля и вывалила эту смесь в блюдце возле газовой плиты. Задрав свой пушистый хвост, кот подбежал к блюдечку мелкой рысцой, понюхал и посмотрел на мать вопросительно.

       - Ешь, ешь, - прикрикнула на него мама, - нечего харчами перебирать.

       Шубчик нехотя начал есть, всем своим видом показывая, что делает им большое одолжение. Мама посмотрела на кота и сказала с сожалением:

       - Жалко - рыбный бульон закончился, а то я бы ему добавила для вкуса и запаха. Так надоела эта нищета.

     - А, по-моему, тебе было просто лень ходить на эти курсы, - сказал Стасик, вставая из-за стола и двигаясь по направлению к двери.

     - Что ты имеешь в виду? - мама схватила его за рукав. - По-твоему, я мало работаю? У вас у всех ко мне потребительское отношение. Твой папочка повышал свой профессиональный и культурный уровень, пока я крутилась возле плиты и таскала тяжёлые сумки с базара, для вас с первого класса я бесплатный репетитор, а бабушка ваша только и мечтала, чтобы я сидела дома всю жизнь и слушала её бесконечные истории.

       - Ты делала так, потому, что сама хотела, - отрезал Стасик и взялся за ручку двери.

       - Это ты и твой отец всегда идёте на поводу у своих желаний, - крикнула мама ему вслед, и он услышал, как она сердито загремела посудой на кухне.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

(c) Анна Шевченко

Стихи из старой тетради (часть 3)

 

Стихи из старой тетради

(часть 3)

          - Слушай ты выглядишь так, будто тебе три дня до смерти осталось, - сказала мне как-то Светка при встрече.

       Я, действительно, так похудела от переживаний, что меня перестали узнавать на улицах.

     - Понимаешь, мне все говорят «потерпи — он перебесится». А он все никак не хочет выбирать «я или она», - ответила я подруге.

      Вот тут Светка и произнесла слова, которые меня тогда спасли. Она сказала: «Но ведь есть еще ты. Ты можешь выбрать». И это был момент истины. Я вдруг поняла, что между безвременной кончиной и страхом потерять любимого мужа — второй вариант предпочтительнее.

        Сама не знаю, что мне помогло тогда выкарабкаться. Долг перед детьми, наверное, и еще моя любовь, а вернее даже страсть к природе. Эту страсть, в отличие от любви к «Битлз», я пронесла через всю жизнь. Именно это чувство так ярко просвечивает в еще одном стихотворении, посвященном Светке. Написала я его на 4-м курсе, в самый разгар непрекращающихся баталий с моим будущим мужем. Возможно по контрасту с теми депрессивными стихами, что я тогда писала, стихотворение «Светке» кажется на удивление светлым и даже полным какой-то скрытой силы.

О Светик, ты мой первый критик.

Тебе стихи мои дарю.

Ты не жалей, что не пишу я

Про лес, туманы и зарю.

Ведь как, скажи, должна о чем-то,

Чего не знаю я, писать?

Могу придумать разве что-то

Или других пересказать.

Когда повеет ветер свежий,

Бывает сердце защемит

О тех недостижимых далях,

Где лес задумчивый шумит.

Где по утрам не шум машинный,

А птичий гомон и роса.

Но нам по книгам лишь известны

Природы дикой голоса.

Нет пищи ни уму, ни сердцу.

И по-тихоньку вянем мы,

А мир закрыт для нас стенами

Себе воздвигнутой тюрьмы.

Но мозг занять нам чем-то надо.

Вот потому стихи пишу.

Чуть мысль появится какая,

Я выразить ее спешу.

Когда писать я буду снова,

То ты, читая каждый стих,

Над ними смейся — только тихо

И брось потом в корзинку их.

       Вот такой неожиданный конец у меня получился. С рифмами я тут поленилась поработать, но в остальном — готова подписаться под каждым словом даже сейчас, 42 года спустя.

       Впрочем, закончить эту грустную историю мне бы хотелось не моим стихотворением, а еще одной выдержкой из Светкиного письма. Я и не думала, что когда-нибудь смогу на это решиться, но что-то на меня нашло, и я их всех до одного недавно перечитала. И странное дело, вместо того чтобы всплакнуть над ними, я вдруг ощутила прилив энергии, словно где-то в лесу отыскала исцеляющий источник, бьющий из-под земли. И там, среди этих писем, я неожиданно наткнулась на несколько потрясающих мест. Особенно меня поразил рассказ о том, как Светка с папой добирались до деревни, где жили его родители. Это было так непохоже на Свету. Я и забыла, что когда-то давно моя подруга могла быть такой.

       В последние годы я помню ее разочарованной, целиком погруженной в свою работу и в бесконечные ремонты ее ухоженного дома. Но даже задолго до этого, когда я предлагала ей куда-нибудь съездить, Света всегда отвечала, что, конечно же, заболеет в дороге, что она устала от лекций и донимающих ее студентов, и что больше всего ей хочется забаррикадироваться и никуда не выходить из дома. А путешествовать она может вместе с телевизором — сейчас ведь столько документальных фильмов на эту тему.

       Помню только раз, еще в те незапамятные времена, когда мои дети были совсем маленькими, нам удалось вытащить Светку к лиману, где мой муж любил кататься на виндсерфере. Лиман был хорош тем, что на нем не бывало больших волн, и в этом было его главное достоинство для начинающих виндсерфингистов. Светка боялась обгореть на солнце, но мы ее уговорили, обещая ей навес из простыни. Только сейчас я вдруг поняла, как забавно это выглядело, когда мы все двинулись к лиману. Впереди шагал мой муж, толкая велосипед, тяжело груженный разборным виндсерфером. А сзади семенила я с детьми и Светка в длинном, почти до пят, платье и широкополой шляпе.

       Как только мы прибыли на место, я тут же бросилась помогать мужу со сборкой виндсерфера, что было делом непростым и занимало немало времени. Потом же я в основном играла с детьми на берегу, то и дело бросясь в воду, чтобы муж прокатил кого-то из нас на своей доске с парусом. Светка купаться в горько-соленой воде лимана отказалась категорически. Так что ей ничего не оставалось, как скучать одной под навесом. На обратном пути она всю дорогу ворчала, что не смотря на наш хваленый навес и свое платье и шляпу, она все равно обгорела на солнце и всю ночь будет теперь мучиться и вертеться как на сковородке. Приглашать Светку с нами куда-нибудь на природу я с тех пор не решалась. Хотя может быть и приглашала иногда, да она отказывалась. Теперь уже и не вспомню.

       Впрочем, я и забыла — была у нас еще одна поездка к Днестру, но было это еще в университете. Летом после 4-го курса, я думаю. У нас тогда хватило ума отправиться на рыбалку всемером с четырехместной палаткой, и Светка пострадала из-за этого больше всех. Ее, как самую маленькую, уложили поперек у входа в палатку — иначе нам было никак не втиснуться. Это казалось забавным пока мы все болтали перед сном, но когда все заснули, то кто-то наиболее беспокойный из нас принялся пинать бедную Светку ногами. Сама я спала очень крепко и только утром узнала, что большую часть ночи моя подруга провела под открытым небом, и что ее парень Алеша долго гонялся за ней, пытаясь затащить назад в палатку. Потом мы смеялись, вспоминая это приключение, но тогда Светке было уж точно не до смеха.

     То-то меня так поразило Светкино письмо. Судя по штемпелю на конверте, получила я его тем самым летом и уже после той памятной поездки к Днестру, когда она спасалась от Алеши, бегая вокруг палатки. В письме Светка рассказывает мне как добирались они с отцом из Тернополя, где жили ее тетки, в дальнюю деревню к бабушке с дедушкой. И это нелегкое и сумбурное путешествие неожиданно вызвало у нее целый взрыв поэтического восторга. Чего только стоила одна их поездка на подъемном кране. Ехали они на кране, потому что другие попутные машины их не брали. И папа всю дорогу развлекал их рассказами о том, что такие краны часто терпят аварию, чему он сам был свидетелем. И Светка смеялась! Интересно, она написала «нас развлекал». Теперь я уже никогда не узнаю имела ли она ввиду водителя, или с ними путешествовал еще кто-то. А ехать им пришлось не только на кране. Зная Светкину любовь к комфорту, кто бы мог ожидать, что потом она так опишет мне свои ощущения:

       «... у меня, кажется, появится новое хобби. Меня манят ночные огоньки и нравится, даже очень нравится беспорядочная езда на автобусах, поездах, попутных машинах. Как жаль, что нам с тобой никогда не придется разделить свой скромный ужин наедине со звездами и ночью. А это здорово приятно, хотя и не совсем комфортабельно. Самое главное, что это могло бы запомниться на всю жизнь. Помнишь девиз: «Дорогу осилит идущий»? Кажется, я все более и более начинаю понимать его».

       Даже сейчас, когда я перечитываю эти строки, мне кажется я слышу ее молодой энергичный голос. Куда же потом подевалась та 21-летняя девочка, которой так понравилось путешествовать с отцом по разбитым дорогам и ужинать с ним, сидя на обочине, в темноте под звездами? Куда все уходит? Или оно все еще где-то здесь: витает в воздухе, вибрирует в глубинах нашей памяти или прячется где-то в неразберихе пожелтевших старых писем?

(с) Анна Шевченко

Стихи из старой тетради (часть 1)

Стихи из старой тетради (часть 2)

Стихи из старой тетради (часть 2)

 

Стихи из старой тетради

(часть 2)

       В общем-то я не могу сказать, что все было так уж плохо в университете - было много смеха и веселья, совместные походы в кино и песни под гитару в колхозе, куда нас посылали на уборку урожая. И была спецгруппа по художественной гимнастике, где я с таким удовольствием прыгала с мячом или лентой, разглядывая себя в больших зеркалах на стене. Там я была одной из лучших, хотя гимнастикой до этого занималась только у себя дома во дворе. Жаль, что того же нельзя было сказать о моих успехах в физике и высшей математике.

       Но как бы там ни было, а самым любимым был, конечно, День физики или ДФ, как мы его называли. Только подумать, в течение двух дней - никаких занятий и все коридоры увешаны забавными карикатурами, некоторые из которых я сама рисовала. Помню с каким рвением мы кидались занимать места в актовом зале где проводился КВН, в котором участвовали не только наши ребята, но и гости из Москвы или Еревана. На следующий день гвоздем программы была прессконференция преподавателей. Записки с каверзными вопросами передавались прямо из зала. Ну, и смеялись же мы, слушая как приходилось выкручиваться нашим доцентам и профессорам.

     Во время подготовки к ДФ я и пересеклась в первый раз со своим будущим мужем. Мы с ним рисовали плакаты на кусках ватмана, расстеленных прямо на полу в коридоре. Резинка у нас была одна на двоих, так что мы ее то и дело передавали друг другу, практически не переговариваясь и целиком сосредоточившись на своей работе. А потом и вовсе разошлись в разные стороны, даже не взглянув друг на друга. Кто бы мог предсказать тогда, что впереди нас ожидают 20 лет нестабильных и часто мучительных отношений, которые закончатся не менее мучительным разрывом. А плакат у меня тогда получился удачным. На нем был изображен памятник с крыльями, улетающий вместе с постаментом. Видно надоело бедняге стоять на одном месте. И хотя я только скопировала эту карикатуру, а все-таки мне было приятно видеть как у моего плаката останавливаются и смеются. Все же хоть в чем-то я добилась успеха.

       Потом как-то незаметно вся эта студенческая вольница сошла на нет. Думаю где-то наверху решили прикрутить гайки. Я была рада, конечно, когда запретили курить в коридорах. Но они не остановились на этом. Потом они убрали скамейки перед главным корпусом, где студенты обычно собирались веселыми стайками, возбужденно обсуждая свои проблемы. А дальше еще хуже: День физики свели к одному дню и перенесли на выходные, чтобы ни-ни — никакой тебе отмены занятий. И это уже было совсем не то. Гости из других городов почему-то перестали приезжать, хотя возможно их просто стало меньше, и поэтому они больше не участвовали в нашем КВН. Ну, а я не ощущала былого задора еще и потому, что стала старше. Просто смешно теперь вспоминать какой старой я себя вдруг почувствовала в свои 22 года. Тогда-то и родилось пронзительное четверостишие «5-му курсу»:

О наших трудов и мучений венец!

Не зря нас терзает кручина.

Ты нашей учебы унылый конец

И юности нашей кончина.

       Действительно, очень грустно. К тому же 5-й курс был первым годом моего замужества и мучительным становлением наших семейных отношений. Почему я всегда убегала и пряталась от своих ухажеров, а тут вдруг спасовала? Думаю, что одной из главных причин (кроме физического магнетизма, конечно) было то, что преподаватели говорили, что у этого парня светлая голова. Физика, опять эта чертова физика, которая мне самой была не по зубам!

       В то время мальчики не торопились жениться, даже если это было в их интересах. Это и привело к тому, под нажимом моих родителей мне пришлось переступить через свою гордость и потребовать штампик в паспорте. Вот и вышло, что всю оставшуюся совместную жизнь я не могла простить моему мужу, что он «не хотел жениться», а он — мне, что я «заставила его это сделать». И это было особенно глупо, так как ему нужно было жениться на одесситке, чтобы получить прописку и поступить в очную аспирантуру. Думаю ему об этом часто напоминали, и это только усиливало его отвращение к женитьбе.

       Так что весь 4-й курс прошел у нас в баталиях, когда он делал вид, что не понимает почему родители устраивают мне «вырванные годы», а я не заговаривала о женитьбе потому, что была воспитана на русской литературе, и там очень убедительно было показано, что любящий мужчина всегда добивается руки и сердца своей дамы, часто со слезами на глазах. А тут плакать приходилось в основном мне.

       Понятно, что Светка не одобряла таких отношений, когда я то плачу, а то отправляюсь бродить со своим любимым по окутанным туманом одесским улицам. И это когда надо готовиться к экзаменам! Накануне нашей свадьбы подруге приснился нехороший сон: я была вся в белом, а она все бегала за мной и отговаривала от этого неразумного шага. Хотя никакого белого платья у меня и не было, всего лишь коротенькое платьице в светлых тонах и белые босоножки. Да, и торжеств тоже не было — просто заказали стол на 12 мест в лучшем ресторане города. Еда была отличная, мы много смеялись и кричали друг другу «горько!», потому что за столом сидели только парочки. Настоящая студенческая свадьба. Уходя, мы стащили два бокала и разбили их «на счастье», сбросив с ажурного мостика, что был неподалеку от высоченного Тещиного моста. Но у меня от этой веселой пирушки остался неуловимый привкус горечи, как будто мы с моим мужем так и не получили друг от друга того, чего мы оба ожидали.

       «Не знаю как там у вас сложится, но с ним ты точно не соскучишься», - сказала мне моя однокурсница Рая. И, действительно, не это ли поддерживало наш брак еще 18 лет, когда короткие промежутки идиллии непредсказуемо сменялись долгими периодами отчуждения и депрессии? И не это ли я всегда искала в жизни — непредсказуемость и новизну ощущений? Так что чего уж теперь жаловаться.

Я к перемене настроений

Твоих привыкнуть не могу.

Она внезапно наступает,

Как я ее ни стерегу.

       Так начиналось одно из моих стихотворений, посвященных мужу. Если судить по тому, как лихо я здесь закрутила строки, то это не совсем стихотворение. Но если по сути, то так оно всегда и было у нас. Как я ни следила за переменами настроений моего мужа, а его внезапная и необъяснимая угрюмость всегда заставала меня врасплох и надолго выбивала почву у меня из-под ног. Прошло немало лет прежде чем я научилась не поддаваться этим эмоциональным перепадам и не впадать из-за них в глубокое уныние.

       Когда же наступала наша светлая полоса, то каждый раз мне казалось, что, наконец-то, мы достигли долгожданной гармонии, и по-другому у нас уже не будет. В это так просто было верить, когда, усадив наших малышей на багажники велосипедов, мы устремлялись в поля или к лиману навстречу весне и солнцу. Или когда, взвалив рюкзаки на плечи, топали босиком вдоль морского побережья. И как легко рождалась хрупкая иллюзия полного взаимопонимания, когда муж самозабвенно бренчал на гитаре у нас на кухне, пока я вертелась у плиты. Помню как он то и дело бросал на меня быстрый взгляд, ожидая одобрения после особенно сложного гитарного перебора. Разве не казалось тогда, что мы понимаем друг друга без слов?

Когда твоя гитара нежно плачет

И фонарей струится лунный свет,

Мне кажется, что звуки тихо скачут

По нотам навсегда ушедших лет.

       Я написала эти строки через три месяца после нашей студенческой свадьбы. «Still my guitar gently weeps...» стоит у меня эпиграфом к этому четверостишию. Это была одна из моих любимых песен у «Битлз», но обращалась я не к Полу Маккартни, а к моему мужу, большому его поклоннику. Муж уже тогда неплохо владел английским и часто исполнял нам песни «Битлз» по вечерам, перемежая их песнями русских бардов. Если такой концерт совпадал с отключением света, то было как-то по-особому уютно сидеть с детьми на диване и тихо подпевать папе при мерцающем свете свечи. Кто бы мог предвидеть тогда, что уже не за горами то время, когда мы с мужем будем расходиться в течение бесконечного и мучительного года, и я вдруг возненавижу «Битлз» и не смогу их больше слушать.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

(с) Анна Шевченко

Стихи из старой тетради (часть 1)

Стихи из старой тетради (часть 1)

Стихи из старой тетради

(часть 1)

       Листая пожелтевшие страницы своей старой тетради, я неожиданно поняла, что некоторые стихи там по-прежнему мне нравятся. Конечно, далеко не всегда у меня хватало терпения подбирать рифмы, и все же, несмотря на их сомнительные литературные достоинства, они довольно точно передают то, чем мы со Светкой тогда жили. Обычно я посвящала подругам шутливые стихи с предсказаниями скорого замужества или будущей карьеры. И только стихи, посвященные Светке, звучат по-настоящему искренне и серьезно. Даже странно, что мы с ней продружили так долго. Мы были такие разные. Светка - невысокая, кругленькая шатенка и примерная студентка, я - чуть повыше и с фигурой подростка. Зато я была натуральная блондинка, чем очень гордилась. Впрочем, только этим я и могла гордиться в то время.

       Единственное, что только и было у нас общего — это зеленый цвет глаз и любовь к физике. Вот эта-то любовь к физике да еще к научной фантастике меня и подвела. Казалось невероятно заманчивым сидеть с умным видом за пультом космического корабля и следить за циферблатами мудреных приборов. Но жизнь оказалась намного прозаичнее. В моей поселковой школе я была умненькой девочкой, которая легко справлялась и с физикой, и с математикой. В университете же я с шумом и свистом грохнулась с небес на грешную землю. Моя хваленая память оказалась бессильной перед длиннющими многоэтажными формулами. Они просто не хотели укладываться у меня в голове, и первые два курса пронеслись мимо меня как два скорых поезда, призывно мигая огнями и оставляя меня на платформе в состоянии шока и с осознанием, что я опять почти ничего не поняла и не усвоила. 

       Если честно, то первых два года я все ждала, что меня отчислят за неуспеваемость. Но каким-то чудом у меня за это время была только одна переэкзаменовка, и я продолжала получать свои жиденькие троечки по всем базовым предметам. Уж и не знаю почему: то ли белокурая инфантильная девочка вызывала жалость своим несчастным видом, то ли причина была в том, что я посещала все лекции и исправно вела конспекты.

       И все это нелегкое для меня время Светка была рядом, подталкивая меня локтем и нашептывая мне на ухо, чтобы я не дурила, что на самом деле у меня хорошая голова, и что нужно только немного поднапрячься. Конечно же, мне было трудно соревноваться с ребятами из физико-математических школ, которым так нравилось небрежно перебивать преподавателя и задавать ему умные вопросы. И это в то время, когда я лихорадочно строчила у себя в тетради, пытаясь записать как можно больше. Ну, а потом, кто знает, может и разберусь, что там и к чему.

       Светка уверяла меня, что и ей пришлось пережить такой же шок, когда после своей глухой молдавской деревни она начала учиться в 6-м классе городской школы в Белгороде-Днестровском. В своей деревне она тоже хорошо училась, более того — принадлежала к элите. Ее родители преподавали в школе, а потом и того больше — ее отца назначили председателем колхоза. Конечно, жизнь у них была не та, что в городе.

       Учась в университете, Светка всегда уезжала к родителям в деревню на летние каникулы и обязательно писала мне письма оттуда. В одном из них я недавно отыскала поразительно точное описание сельской идиллии:

       «Здесь у нас такая тишина, что просто не верится, что может быть так тихо. Когда я приехала, то вначале казалось, что уши заложены плотным слоем ваты. Вокруг зелень, все буквально потонуло в этой зелени. Я не вылажу из малинника, то рву вишни, спелые, сочные, какие-то упругие и очень сладкие. Утром воздух чист «как поцелуй ребенка» (почти как у Лермонтова)».

       Счастливица Светка — сама я только раз пробовала такие вишни, хоть наш поселок в то время тоже утопал в садах. А когда я училась еще в начальной школе, то про наш воздух тоже не раз говорили, что им дышишь и не надышишься. Ну почти как в деревне. Совсем не то, что сейчас, когда гаражи заменили лесопосадки, а по дорогам проносятся нескончаемые потоки автомобилей.

       Но была, конечно, и другая сторона деревенской жизни, о которой Света если и упоминала, то неохотно и как-то вскользь. Например, электричество в их деревню провели только когда она была уже в 3-м классе. Но и после этого они частенько неделями сидели без света, дожидаясь пока починят очередную неисправность. А сколько вечеров они провели, луща кукурузу всей семьей. И сколько грязи ей пришлось перемесить своими резиновыми сапожками, добираясь до школы по размокшей дороге!

       Много лет спустя, когда нам было хрошо за 50, Света как-то рассказала мне, что самым ярким впечатлением тех лет стало для нее празднование Нового года в соседнем городке, куда она поехала как лучшая ученица. Она призналась, что ей до сих пор снится тот зал - гирлянды на стенах, елка с искрящимися игрушками и дождиком, и девочки в нарядных платьях с пышными юбками. И каждый раз она испытывает все то же чувство: она стоит на пороге в своем простом неказистом платьице, глядя на всю эту красоту, и ей хочется поскорее забиться в угол, пока никто ее не заметил.

       Наверное поэтому Светка не слишком огорчилась, когда разразилась холера, и ей пришлось остаться у бабушки в Белгороде из-за карантина. Городок был, правда, небольшой, но зато в класс она попала математический. Вот тогда-то она и узнала чего стоили ее деревенские пятерки. В отличие от меня, Светка не подняла лапки кверху, а напротив засучила рукава и долгие часы проводила, сгорбившись над учебниками. Лучшая подруга Танька и ее мама всегда охотно ей помогали. Но если бы не ее собственное упорство, разве стала бы она одной из лучших учениц в классе?

       «Да,да», - отвечала я каждый раз, когда подруга напоминала мне о своих мытарствах. Под Светкиным нажимом я даже начала потихоньку выкарабкиваться из троек, но сосредоточенно вглядываясь в многоэтажные заковыристые формулы, я все же не могла не ощущать, что взялась я явно не за свое дело. Наверное, тогда я и написала одно из моих любимых стихотворений «О планах и о нас». Вначале я там, правда, немного паясничаю, но конец у меня получился неожиданно грустным и светлым.

Я планам оду пропою,

Хоть од писать я не умею.

Но Светку не унять мою-

Земля развалится скорее.

Она не может дня прожить,

Не сочиняя планов разных,

Пытаясь как-то разбудить,

Расшевелить наш разум праздный.

Сидит насупившись, ворчит,

Все запугать меня пытаясь.

А у меня последний щит -

Смеяться, весело болтая.

Я слушаю (в который раз!)

О том, что нужно делать что-то

И думаю: «Зачем на нас

Ты силы тратила, природа?»

Бреду по городу грустна...

Стараюсь план придумать умный.

Мне хорошо, что я одна

И не помехой город шумный.

       Немного чувствуется здесь мое увлечение Лермонтовым в то время, но если отвлечься от этого, то даже странно теперь какой я иногда бывала умной, когда мне было 20.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

(с) Анна Шевченко

В память о Свете

 

Свете Криськив посвящается

В память о Свете

     

       Не понимаю как я могла забыть это стихотворение. Почти наверняка Света мне его когда-то читала. Я ведь тогда тоже писала стихи, хотя к своим поэтическим потугам никогда не относилась серьезно. Кроме, пожалуй, тех случаев, когда впадала в черную меланхолию, но как раз эти-то свои стихи я не любила.

       А вот Светино стихотворение раскрылось для меня много лет спустя. Написала она его, когда ей было 19, а потом, за несколько дней до того как она ушла от нас навсегда, вдруг вспомнила и продиктовала, правда не мне, а Тане, другой своей близкой подруге, с которой она подружилась еще в школе. Таня и прочитала его всем Светиным друзьям, когда мы сидели, сгрудившись, у нее в гостиной в ожидании батюшки. Даже тогда, в том моем оглушенном состоянии, стихотворение поразило меня своей зрелостью и глубиной. Как могла молоденькая девушка, которую так легко было рассмешить, написать такие пронзительные строки? Света вспоминала, что зима тогда была очень длинная и холодная, а она все никак не могла дождаться лета.

Не могу я дождаться лета,

Для меня все зима, все холод.

Будто нет ни тепла, ни света.

Будто солнечный диск расколот.

И осколки давно остыли,

Так валяется битое блюдо.

Вытираю я их от пыли

И храню, не надеясь на чудо.

Снятся мне города из света.

Боли это, увы, не притупит.

Не могу я дождаться лета.

Неужели оно наступит?

       Некоторое время я безуспешно рылась у себя в памяти, вспоминая читала ли мне Света это стихотворение. Иногда начинало казаться, что все-таки читала, да не оценила я его тогда по достоинству. И это как раз странно, так как и у меня бывали подобные настроения. Как в моем стихотворении «Осень», например. Оно, конечно, звучит немного по-детски и слегка несерьезно, но на каком-то глубинном уровне перекликается со Светиными летящими строками. В моем стихотворении я бреду по воображаемому парку, и правильнее было бы назвать его «Осеннее настроение».

Аллеи пустые и длинные,

Природа отходит ко сну.

В этих местах пустынных

Быть может душой отдохну.

Не слышу, как сердце бьется.

Замерло все кругом.

Но отовсюду несется

Тихим таким шепотком:

«Здесь тихо, спокойно у нас

И бури не слышен шум.

Зайди, поброди хоть час,

Избавься от мрачных дум».

Травы под ветром ложатся,

Воздух прозрачный и чистый.

Печально и тихо кружатся

Последние жухлые листья.

Пусть люди мне не встречаются,

Мне видеть их не хочется.

Здесь в этом храме безмолвия

Мой путь бесцельный закончится.

        Вот такая вселенская грусть у меня получилась. Сейчас иногда хочется воскликнуть: «Ну, и стоило ли нам впадать в такое отчаяние?» Но все же понимаю, что у каждого возраста свои причины для грусти. А грустить нам со Светкой было о чем. И дело было не в том, что принц на белом коне никак не появлялся. Были у нас и другие веские причины. Я мучилась от осознания, что поступила не на тот факультет, но у меня не хватало мужества забрать свои документы и попытать счастья в другом месте. А Свете нужно было привыкать к чужому незнакомому городу, вдали от близких и друзей. Обычно она снимала комнату в центре города, чтобы поближе к университету. Родители ее считались слишком зажиточными по советским законам, и это не давало ей права на студенческое общежитие. В общежитии, среди своих сверстников, ей было бы, конечно, веселее, но надо было знать кому и какую дать взятку, чтобы обойти закон. Ни она, ни я на такое никогда бы не отважились. Вот и приходилось ей мыкаться по разным квартирам и приноравливаться к их странным обитателям.

       Одна из Светкиных квартир особенно ярко всплывает у меня в памяти. Во время сессии я там оставалась ночевать, если мы допоздна засиживались за конспектами. И квартира, надо сказать, была незабываемая. Огромная комната с высоченным потолком и большими окнами подавляла своими размерами, с легкостью умещая в себе четырех хозяев и двух девочек-студенток, приютившихся по углам. Когда-то давно, еще до революции, она, наверное, была гостиной в богатом доме с блестящим паркетом и изящными диванчиками у стен. Но в наши дни обсыпающаяся штукатурка и потускневший пол глаз не радовали. К тому же в ней, казалось, никогда не убирали. Царящие там грязь и хаос поражали даже меня, хоть я и выросла в вечном беспорядке нашего частного дома на краю города.

       В общем-то, моя подруга могла привести в порядок любое помещение, но здесь и она не справилась. Несколько раз Светка со свойственным ей упорством вычищала там до блеска все, до чего могла дотянуться. Но напрасно — с непостижимой быстротой вездесущая грязь и хаос возвращались вновь. И, в конце концов, ей пришлось смириться. Как, впрочем, и в случае с чайником, в котором хозяйкин малыш любил разгуливать по квартире — засунет туда ножку и топ-топ. Пить чай после этого как-то не очень хотелось. Светка попыталась было бунтовать и подарила хозяйке новый чайник на 8-е марта. Но и тут постаралась напрасно. Это привело лишь к тому, что сообразительный ребенок начал топать по квартире теперь уже в двух чайниках. До сих пор не пойму как ему это удавалось. Хотя возможно малыш использовал каждый чайник по очереди, а я этого не поняла, потому что слишком уж бурно отреагировала, когда удрученная Светка рассказывала мне о своей неудаче. Теперь уж и не вспомню смеялась ли я тогда до слез или, напротив, вспыхнула праведным гневом. От меня всего можно было ожидать.

       Но как бы там ни было, а единственное, что было хорошего в той квартире — тамошние клопы нас со Светкой не признавали съедобными. Мы с ними друг друга просто на замечали, и это притом, что Светкину соседку-студентку они заедали так, что в самую жару ей приходилось спать в шерстяном спортивном костюме. Уже после того, как бедная девушка, не выдержав такой жизни, сбежала на другую квартиру, Светка безмерно удивила меня. Оказалось ее соседке так понравилось мое стихотворение про осень, что она переписала его себе в блокнот, заметив, что она не могла бы, конечно, назвать этот стих гениальным, но что-то в нем, несомненно, есть. Конечно же, я от души посмеялась, не в силах поверить, что кто-то мог так серьезно отнестись к тому, что я пишу. Прошло немало лет прежде чем у меня воникло это желание оставить на бумаге свои мысли и чувства для тех, кто прийдет после нас.

       Жаль только, что Света уже никогда не узнает как поразило меня ее стихотворение. Иногда в голову приходит что-то вроде «надо было сказать Свете» или «надо было спросить у Светы», но ничего уже не скажешь и не спросишь. Последние годы мы с ней старались обходить темы, где наши мнения резко расходились. Не хотелось тратить наши редкие встречи на бессмысленные споры. И вот теперь оказалось, что о многом я не спросила, не предупредила, не переубедила. Но история, как известно, не знает сослагательного наклонения, и жизнь продолжает двигаться вперед. Теперь уже без Светы.

Первый репортаж (часть 2)

 Первый репортаж

часть 2

     В библиотеке нам выдают несколько тощих книжиц. Мы садимся за стол в читальном зале и погружаемся в изучение исторического материала.

       - Смотри, - удивляется Маша, - первое здание санатория было построено в 1833 году. - Тсс! - шиплю я на неё и подсовываю ей свою книжицу.

     - Оказывается, обмазывание грязью с последующим высыханием на солнце имеет научное название - "египетский метод", - говорю шёпотом.

       Маша заканчивает вторую страницу блокнота, когда ручка начинает писать всё бледнее и бледнее, пока паста в ней не иссякает окончательно. Некоторое время мы все же продолжаем сидеть и пререкаться громким шепотом, выясняя кто же виноват в том, что мы не взяли с собой запасной ручки. Но делать все равно нечего - мы выходим из библиотеки и, наконец-то, отправляемся в путь. Шагая по обочине объездной дороги, мы чувствуем себя немного неуютно. Машины проносятся на большой скорости, но отойти от дороги нельзя - дальше склон порос сухой жёсткой травой. Наконец, дорога подходит ближе к лиману. Мы замедляем шаги. Золотистые метёлки камышей слегка покачиваются на фоне бледно - голубой воды. Тёрпкий солёный запах щекочет ноздри. Несколько кос перерезают лиман, во многих местах обнажилось дно с почерневшими деревянными столбиками. Они остались ещё с тех незапамятных времён, когда здесь добывали соль. Время приближается к обеду, когда мы добираемся до санатория. На скамеечках у гигантских застеклённых корпусов греются на солнышке отдыхающие.

       - Не так уж их много для таких зданий, - констатирую я.

       Мы идём по аллее к старинному зданию грязелечебницы.

      - Смотри, что я выписала, - говорит Маша и достаёт блокнот. - Выполненное в мавританском стиле из неоштукатуренного ракушечника с кирпичными прокладками здание грязелечебницы выглядит величественно и монументально. Красиво, правда?

       Я смотрю на ажурные башенки, на мраморную лестницу, спускающуюся тремя крыльями в уютный дворик.

    - Красиво, - соглашаюсь. - И ремонт начали делать, - я показываю на современную плитку, которой выложен фасад здания. - Давай, обойдём вокруг.

       Мы идём вдоль стены, обходя кучи строительного мусора. Но плитка быстро заканчивается, и обнажаются полуразрушенные стены из "неоштукатуренного ракушечника".

    - Вот это и называется косметическим ремонтом, - говорю я, когда мы возвращаемся к исходной точке и останавливаемся возле позеленевшего бюста доктора Андреевского.

        - Вот, чёрт, - вырывается у Маши.

      Памятная плита с постамента бесследно исчезла. Остались только дыры от болтов.

     - Потащили сдавать на металлолом. В стране кризис, и людям надо как-то выживать. Хотя все равно трудно удержаться и не назвать их сволочами. А там столько было написано, - сокрушаюсь я. - Правда, у тебя всё равно ручка не пишет.

         - Значит, пойдём в поликлинику, - Машка сердито толкает меня локтем.

    Мы поворачиваем назад. Проходим мимо бассейна с плакучими ивами, отражающимися в зеленоватой воде. У дверей поликлиники я останавливаюсь и говорю с досадой:

     - Если бы я шла договариваться о курсе лечения, то была бы совершенно спокойна. Нет, роль журналиста - не для меня.

        Собравшись с духом, мы заходим. В вестибюле ни души. На стене висит плакат, предлагающий различные курсы лечения. Мы подходим к окошку регистратуры.

       - Врачи уже ушли, - говорит нам женщина, роющаяся в картотеке. - Вам надо в административную часть. Заместитель главного врача сидит до четырёх.

       - Может быть, вы нам что-нибудь расскажете? - предлагаю я, но она испуганно отступает вглубь застеклённой клетушки и отрицательно трясёт головой.

       И мы отправляемся восвояси на поиски административной части. Первой, кого мы встречаем в вестибюле одного из трёх гигантских корпусов, оказывается пожилая женщина, подметающая пол. Маша нерешительно останавливается.

       - Нам надо в административную часть. Вы не скажете где это? - спрашиваю я.

       - На втором этаже, - машет уборщица рукой куда-то влево.

     - Не нужно каждому встречному объяснять, зачем мы здесь, - говорю вполголоса, когда мы проходим мимо толпы отдыхающих у лифтов и начинаем подниматься по лестнице. 

       В коридоре второго этажа пустынно. Мы стараемся идти бесшумно по мягкому красному ковру на полу. У дверей заместителя главного врача прохаживается худенькая интеллигентная женщина в брючном костюме.

       - Извините, вы не скажете, заместитель главного врача у себя? - спрашивает Маша.

        - А почему я должна это знать? - вскидывается женщина и смотрит на нас в упор.

         - Понимаете, - начинаю я объяснять, - моя дочь учится в школе репортёров. Им задали сделать репортаж, и она решила написать о Куяльницком санатории. Лицо женщины смягчается. Она смотрит на нас с интересом.

     - И вы думаете вас напечатают? - говорит задиристо. - Конечно, если вы напишите что-нибудь хвалебное...

       - Что вы у нас теперь нет цензуры, - пытаюсь возразить я.

       - Вам здесь не понравилось? - вставляет Маша, застенчиво улыбаясь.

     - Не то слово! - выпаливает женщина и делает круглые глаза в ответ на наши растерянные взгляды. - Вот, например, ковры здесь не пылесосятся, а только заметаются. Но больше всего меня возмущает обращение персонала. Понимаете, даже собака виляет хвостиком, когда хочет получить подачку. Здесь же мне пришлось столкнуться с самым грубым вымогательством. И кормят плохо - порции слишком маленькие. А сегодня мне в пюре попался таракан. Повариха разводит руками: они, гады, с потолка падают. Хотите посмотреть мой номер? – неожиданно заканчивает она.

       Мы с Машей переглядываемся, и я киваю головой. Коридор на третьем этаже точно такой же, только ковёр другого цвета: пёстрый в цветочек.

     - Проходите, - женщина пропускает нас в свой номер. - Вот, смотрите здесь всегда лужа, - она приподымает ковёр у дверей ванной комнаты и показывает влажное пятно на бетонном полу. Потом распахивает дверь. Кап, кап - слышим мы и в нос нам ударяет запах сырости с едкой примесью чего-то химического. У меня тут же перехватывает дыхание, и я начинаю кашлять.

       - Слесарь приходил три раза и каждый раз рассказывал мне почему трубы текут, - говорит женщина и захлопывает дверь.

    Мы проходим в комнату. Довольно уютная, но слишком маленькая для двухместного номера. На одной из кроватей лежат уже упакованные чемоданы.

       - Завтра уезжаю домой в Питер, - женщина перехватывает мой взгляд. - А вот моя Багира, - она проходит вглубь комнаты и похлопывает по спине чёрную пантеру - крупная игрушка едва умещается на тумбочке.

       На другой тумбочке я замечаю три миниатюры и наклоняюсь, чтобы понять из чего они сделаны.

       - Это янтарная крошка, - объясняет женщина. - Нравится?

       - Особенно вот эта с соснами, - я показываю на один из пейзажей.

   - А эту я специально купила. Посмотри внимательно, что здесь не так? - обращается она к Маше. Машка смотрит на картину и растеряно улыбается.

        - Ветер, - подсказываю я.

       - Ну, конечно! - догадывается, наконец, дочка. - Парус на лодке выгнулся в одну сторону, а ветки - в другую.

       Мы смеёмся. Потом провожаем нашу новую знакомую на второй этаж, и, попрощавшись с ней у дверей кабинета, в который мы так и не попали, торопливо спускаемся по лестнице. Дома, наспех перекусив, мы принимаемся за работу.

       - Неплохо получилось, - говорю я, потирая руки, когда часа через два Маша ставит последнюю точку.

       - Да, хорошо, - соглашается дочка, - но мне бы хотелось, чтобы это был только мой репортаж.

       - Ну, что ты возмущаюсь я. - Мы с тобой работали как Ильф и Петров. И репортаж получился хороший. Не будем же мы считать, кто сколько предложений придумал.

       Я говорю уверенно, но на душе неспокойно. Кажется, я переусердствовала в своём желании помочь. Не повторяю ли я ошибку своей матери? Чрезмерная опека делает ребёнка пассивным. Даже если мне хотелось научить - всё равно. Для учителя главное - вовремя отойти в сторону. Иначе ученик никогда не сможет работать без оглядки на старших.

       Проходит неделя, другая, но мы напрасно с нетерпением разворачиваем свежий номер газеты каждую субботу.

     - Вот, видишь, - сержусь я. - Ты должна была подойти и спросить. Теперь мы никогда не узнаем, почему его не напечатали.

       Ещё с неделю мы с Машкой дуемся друг на друга.

     - Что-то ты стала относиться к школе репортёров без прежнего энтузиазма, - замечаю я как-то вечером.

       - Ты сама виновата, - говорит Маша. - Убедила меня, что мы написали отличный репортаж, а его не напечатали.

       - Ну, вот, я ещё и виновата, - ворчу я, но, помолчав немного, признаю, - Хорошо, я была не права. Не такой он уж хороший. Выслушали мы только одного человека, заместителя главного врача не дождались. У него тоже, наверное, было, что нам рассказать. И знаешь, даже хорошо, что его не напечатали. Следующий свой репортаж ты сделаешь сама, и если его напечатают - это будет только твоя победа.

       Прошло около месяца. И вот, наконец, настал этот день. Маша вошла в комнату с газетой в руке - глаза блестят, на щеках румянец.

   - Мама, напечатали мой репортаж, - говорит она, не в силах сдержать торжествующей улыбки.

        Я обнимаю свою девочку и чмокаю её в щёчку.

       - Поздравляю, - говорю с чувством. - Это твой настоящий первый репортаж. А о лимане ты ещё напишешь - о нём и о многом другом.

       Сбросив напускную серьёзность, Маша выбегает из комнаты.

     - Ба-а! Смотри меня напечатали, - слышу я её голос за дверью.

* * *

       Вот так и закончилась история нашего с Машкой первого репортажа. Хотя правильнее было бы сказать - не закончилась, потому что потом я написала рассказ об этом, и его тоже нигде не захотели печатать. В той газете, где обычно охотно принимали мои короткие рассказики в 1-1.5 страницы, смущенно пробормотали, что они не могут опубликовать рассказ с такой информацией. В другой же газете его даже назвали художественным произведением, но обозвали «огромным» и предложили приходить, когда я напишу что-нибудь покороче.

       Так что дама из Петербурга оказалась права - не захотели они печатать нашу неприглядную правду. И все же в пику им всем я хочу привести здесь окончание того самого репортажа, который написали мы с Машкой 20 лет назад:

    «Как же можно спасти такой прекрасный курорт, как санаторий Куяльник? По мнению гостьи из Петербурга надо в первую очередь изменить законодательство об охране природных ресурсов и привлечь к курорту западных инвесторов. Но я не могу понять одного — Украину Бог наделил богатейшими ресурсами. А мы сидим и ждем пока добрый дядя с Запада придет и поможет нам ими распорядиться».

       За 20 лет, что пролетели с тех пор как были написаны эти слова, в нашей стране мало что изменилось. Судьбой санатория, правда, я больше не интересовалась - просто не хотелось снова расстраиваться. Иногда все же мы навещали те места, и всякий раз нас встречала все та же картина всеобщего запустения и упадка. Впрочем, нельзя сказать, что у нас совсем уж ничего не изменилось. Из экономического кризиса мы вроде как выкарабкались, да и «добрый дядя с Запада» заглядывает к нам то и дело на огонек. Правда, появляется он здесь чтобы решать свои проблемы, а не наши. И расплачиваться за это нам приходится вырубкой наших лесов и полями, засеянными рапсом, который, как известно, истощает почву. Тут уж, если вовремя не остановиться, то и до пылевых бурь недалеко. Когда я думаю обо всем этом, то в памяти невольно всплывают строки непревзойденной Лины Костенко:

Україно, чи ти була колись

незалежною хоч на мить?

Від кайданів, що волю сковують,

від копит, що у душу б'ють,

від чужих, що тебе скуповують,

і своїх, що тебе продають?!

       И к этому, боюсь, мне больше нечего добавить.

(с) Анна Шевченко

Первый репортаж (часть 1)